Клуб «Luna» пожирал ночь неоновым дыханием. Бас, словно вырвавшийся из преисподней, гулко отдавался в груди Танаки, смешиваясь с учащенным стуком крови в висках. Он крепче прижал к себе картонную коробку, как будто этот хрупкий предмет мог его защитить. Посылка была на удивление легкой, но каждый шаг к черному служебному входу отзывался тяжестью свинца в ногах. Сердце колотилось, отсчитывая секунды до неизбежного.
— Для бармена, — пробормотал он, протискиваясь сквозь плотную толпу полупьяных тел, источавших запахи дешевого алкоголя и пота. – Срочно.
Бармен, массивный мужчина с вытатуированным на бритой шее пауком, лениво кивнул на неприметную дверь за стойкой:
— Туда. Ждут.
Комната за дверью была залита зловещим красным светом. В воздухе висел тяжелый запах сигаретного дыма и дешевого виски. За небольшим столиком, покрытым потертой кожей, сидел человек в венецианской карнавальной маске. Его пальцы, украшенные массивными перстнями, монотонно постукивали по граненому стакану с янтарной жидкостью.
— Открывай, — произнес он, и голос прозвучал неестественно, словно искаженный электронным модулятором.
Танака, ощущая, как по спине пробегают мурашки, дрожащими руками разорвал липкую ленту скотча. Внутри коробки лежали детские игрушки: потрепанный плюшевый кролик с оторванным ухом и пластиковая машинка без одного колеса. Нелепый, пугающий контраст с окружающей обстановкой.
— Где остальное? — Маска резко наклонилась вперед, и Танака почувствовал на себе тяжелый, немигающий взгляд из-под узких прорезей.
— Что остальное? Мне сказали только передать коробку… — пробормотал он, чувствуя, как внутри все сжимается от страха.
Внезапный, сокрушительный удар в солнечное сплетение отбросил его на пол. Воздух с хрипом вырвался из легких, перед глазами поплыли темные пятна. Из-за тяжелой бархатной портьеры, висевшей на стене, словно из ниоткуда, появились двое мужчин. В тусклом красном свете их тени слились в одну, образуя гротескную, многорукую фигуру.
— Где. Деньги? — Голос из-под маски превратился в зловещее шипение. — В кролике должен был быть чип с пятьюстами миллионами!
— Я не… я не знал! — Танака захлебывался от боли, пытаясь отползти к двери. — Мне сказали: «Просто доставь»…
— Тебя подставили, кретин, – прозвучал холодный, бесстрастный голос. Чья-то тяжелая нога наступила ему на кисть, и кости отозвались резкой, пронзительной болью. – Теперь твой долг – сто миллионов. Или ты вернешь чип. Или мы вернем тебя… по частям.
После этих слов Танака перестал что-либо слышать. Сознание отключалось под градом ударов.
Пробуждение.
Холодный, шершавый металл касался его щеки. Монотонный гул двигателя проникал сквозь затуманенное сознание. Тело было туго стянуто грубой проволокой, рот заклеен липкой лентой. На глазах – грязная, пропитанная потом и запахом бензина повязка, погружающая его в полную темноту.
— Проснулся? — раздался спереди сиплый, прокуренный голос. — Босс решил дать тебе шанс. Последний.
Машину резко тряхнуло на ухабе, и Танака невольно содрогнулся, молясь, чтобы это была всего лишь выбоина на дороге, а не треск его собственных ребер.
Остановка.
Его грубо выволокли из машины и бросили на землю. Повязку сорвали резким движением, вырвав вместе с ней несколько ресниц. Перед ним открылась мрачная картина: огромный ангар с ржавыми стенами и выбитыми стеклами. В полумраке мерцала старая, полуразвалившаяся вывеска: «Школа Исправления Долгов».
— Год обучения – и долг будет списан, – произнес человек, стоявший в тени, и бросил к ногам Танаки толстую папку. – Подписывай.
— Чему здесь учат? – Танака с трудом выплюнул скопившуюся во рту кровь.
— Выживать, – последовал короткий, жесткий ответ. В свете фар на мгновение блеснул стальной ствол пистолета. – Или подписывай, или сейчас узнаешь, как на вкус свинец.
Онемевшие пальцы сжали ручку. Подпись получилась неровной, похожей на детский рисунок.
— Отлично, – усмехнулся человек, закуривая сигарету. Дым с резким запахом ударил в нос Танаке. – Теперь ты наш.
Повязка снова вернулась на глаза, на этот раз ее затянули еще туже. Танаку грубо затолкали в тесный фургон, где уже сидели, съежившись, другие – с такими же пустыми, полными отчаяния глазами и печатью страха на лицах.