Камера Танаки пахла затхлостью металла и мочой — запах, въевшийся в стены за десятилетия. Серые бетонные стены были испещрены царапинами: чьи-то инициалы, кривые линии отчаяния, пятна запекшейся крови в форме карты несуществующей страны. В углу валялся проржавевший таз — видимо, унитаз для тех, кого система считала уже не людьми. Единственный источник света — мерцающий экран в потолке, транслирующий матчи с помехами, будто Академия экономила даже на электричестве для своих узников.
Танака сидел на корточках, прислонившись к стене с выцарапанным «ИДИОТЫ. ВЫ ИГРАЕТЕ В ИХ ИГРУ». Его пальцы, обмотанные грязными бинтами, нервно перебирали осколок стекла — возможно, от разбитой камеры наблюдения. Он смеялся. Смеялся так, что горло рвалось в клочья, а живот сводило судорогой. Смех вырывался хриплым лаем, смешиваясь с рвотными позывами. Из уголков глаз стекали густые алые нити — слезы с примесью крови от лопнувших капилляров.
«Приз — ваша свобода», — эхом звучал в голове голос декана. Танака схватился за волосы, вырывая клочья. Свобода. Какое смешное слово. Здесь, в Академии, свобода была как мяч в кибер-футболе — мираж, за которым гоняешься, пока система не пережует твои кости. Он вспомнил, как год назад сам стоял на поле, как верил, что алгоритмы можно обыграть. Как пытался просчитать каждый удар, каждую комбинацию. А потом... Потом его аватар взорвался на глазах у трибун, а долг вырос вдвое за «нанесение ущерба школьному имуществу».
На экране мелькнули кадры: Макса волокут на каталке, его правая рука болталась, как тряпка. Зед, с лицом, изуродованным ожогами от нейрошлема, плевался в камеру. Лито, такой маленький, такой сломанный, рыдал, прижимая к груди оторванный провод.
— Вы... Вы же... — Танака заговорил с пустотой, словно камера могла ответить. — Вы совсем ебнулись?
Он вдавил осколок стекла в ладонь. Тупая боль на секунду вернула его в реальность. Кровь капала на пол, сливаясь с другими пятнами — коричневыми, черными, ржавыми. Здесь, в этой коробке, он был не человеком, а животным, которого забыли убить.
«Следующий матч — против преподавателей».
Танака закрыл глаза, представляя их: преподаватели Академии, эти киборги в строгих костюмах, чьи аватары были напичканы читами до состояния богов. Они не играли — они казнили. В прошлом году они разорвали команду «Валькирия» на куски, а зрители голосовали, кому первому отключить нейроинтерфейс.
— Не смейте, — прошептал он в пустоту, хотя знал, что GMT уже согласились. Согласились, потому что «приз» — это единственный якорь в море дерьма.
Его смех перешел в кашель. В горле встал ком — возможно, кровь, возможно, осколки надежды, которые он так и не смог выплюнуть. Он сгреб в охапку грязное одеяло, впился в него зубами, заглушая вой. Тряпка пахла чужим потом, чужим страхом.
На стене кто-то давно написал белой краской: «ЗДЕСЬ УМИРАЮТ ТИХО». Танака в ярости разбил кулаком букву «Т», оставив кровавый отпечаток. Неправда. Здесь умирали громко, с хрипом, с воплями, с мольбами. И Академия записывала это на камеры, чтобы продавать как развлечение.
Экран погас — трансляция закончилась. В темноте Танака услышал скрежет — это по коридору тащили очередную каталку. Чей-то прерывистый стон. Шёпот охранников:
— Этот долго не протянет. Доктор сказал, нейрочип спалил 80% мозга.
Танака прижался лбом к холодному полу. Он хотел плакать, но тело выдало лишь сухой спазм. Даже слез не осталось. Только смех. Вечный, нервный, безумный смех заключенного, который понял, что тюрьма — это не стены. Это они сами.