Евробит выстрелил из динамиков, как пуля. Бас бил в грудь, ритм сливался с рёвом мотора, заполняя салон плотной звуковой стеной. Минджэ орал что-то про «адреналин», но его слова тонули в этом грохочущем хаосе. Я накручивал громкость, пока стёкла не завибрировали в унисон с музыкой — казалось, ещё чуть-чуть, и они лопнут, разлетевшись на мелкие осколки. Ветер свистел в щелях, создавая дополнительный шумовой эффект.
— Видишь поворот? — закричал я, тыча пальцем в запотевшее от дыхания стекло. Ночь сливалась с дорогой, и только фары выхватывали из темноты кусок асфальта и приближающийся изгиб. — Входи на сбросе!
Минджэ вывернул руль резко, почти отчаянно, как учили в аниме. Машину повело, заднюю ось сорвало в занос, и тут я с ужасом понял: мы летим не как грациозная AE86, дрифтующая по горным серпантинам, а как неуправляемая консервная банка с прогнившим, ржавым днищем, готовая развалиться на части от любого удара.
— Тормози! — вырвалось у меня, но было поздно. Минджэ, ослеплённый адреналином и паникой, уже не контролировал ни педали, ни себя, его руки судорожно сжимали руль, а взгляд был прикован к приближающемуся отбойнику.
Машина, потеряв сцепление с дорогой, врезалась в металлическое ограждение, подпрыгнула, словно мячик, и, завалившись на бок, перевернулась. Мир вокруг превратился в безумную карусель из осколков стекла, оторванных кусков сидений, металла и полных ужаса криков. В ушах завыло, будто в них вставили турбину реактивного двигателя, оглушая и дезориентируя.
Первым очнулся Минджэ. Он висел вниз головой, пристёгнутый ремнём безопасности, как марионетка, а из глубокого пореза на лбу медленно стекала тёмная кровь, капая прямо на мою куртку.
— Ты... ты долбоёб... — прохрипел он, с трудом отстёгиваясь и с глухим стуком падая на крышу, которая теперь стала полом.
Я, шатаясь, вылез через разбитое окно, ноги противно подкашивались от пережитого шока. Покорёженный седан лежал на боку, как раздавленный мёртвый жук, из пробитого радиатора с шипением вырывался пар, окутывая машину белым туманом. Вдали мерцали манящие огни Пусана, но здесь, высоко в горах, было темно и тихо, как в могиле.
— Звони... отцу, — Минджэ, дрожащими руками, выронил из рук телефон с треснутым экраном.
Хирано ответил на первый же гудок.
— Пап, мы... — начал Минджэ, запинаясь, но я, понимая всю серьёзность ситуации, выхватил у него аппарат:
— Слушай, мы живы. Машина...
— Если он умер, ты умрёшь дважды, — голос Хирано звучал ровно и спокойно, без единой эмоции, и это было гораздо страшнее любого крика и угроз.
Пока мы в тягостном молчании ждали эвакуатор, Минджэ, пытаясь успокоить нервы, курил, прислонившись спиной к обшарпанному, исписанному граффити ограждению.
— Слышь, — он выпустил струю дыма в мою сторону, — ты реально думал, что мы как в твоём мультике?
Я молчал, не находя ответа, и лишь тупо разглядывал глубокую вмятину на двери машины — точную, физическую форму моей собственной глупости.
— Забавно, — он вдруг криво усмехнулся, — Папаха хотел сэкономить на машине, а ты... ты хотел быть кем-то другим.
Эвакуатор приехал только через час. Водитель, пожилой мужчина с измождённым лицом, словно смятая фольга, осмотрел искорёженную машину, покачал головой и присвистнул:
— Эту хрень теперь только на металлолом.
Хирано появился неожиданно, словно призрак, возникший из ниоткуда — в домашней пижаме и стоптанных тапочках. Он молча, с каменным выражением лица, подошёл к сыну, медленно провёл пальцем по царапине на его щеке, потом резко развернулся и с силой врезал мне кулаком в живот.
— Долг, — коротко сказал он, вытирая кулак о штаны, — теперь 2,000,000. За машину. За сына. За моё спокойствие.
Минджэ попытался что-то сказать в мою защиту, но Хирано, бросив на него испепеляющий взгляд, заставил его замолчать.
— А ты... — он ткнул мне в грудь ключом от склада, — с завтрашнего дня грузишь товар в три смены. Пока не сдохнешь.
На обратном пути в город уже включались уличные фонари, освещая пустые улицы. Я шёл пешком, с трудом переставляя ноги и чувствуя, как ноют рёбра с каждым шагом. В кармане завибрировал телефон — Акико прислала фотографию с разбитым ланч-боксом и подписью: «Знакомый почерк?»
В маленькой комнате охраны, где я ночевал, пахло бензином и липким, всепроникающим страхом. Я, не раздеваясь, лёг на узкую койку и долго смотрел на трещину на потолке, которая теперь, в свете тусклой лампочки, напоминала мне траекторию нашего безумного полёта.