Пятый час смены, а мои руки всё ещё помнят, как дрожали вчера от холода. Сегодня Хирано бросил мне пару перчаток, прожжённых кислотой до дыр. «Твои, — сказал, — видимо, прошлый мудак их не пережил». Я натянул их на ладони, кожей ощущая шершавый пластик вилочных погрузчиков.
Первая паллета — ящики с замороженными кальмарами. Вонь просачивается сквозь картон, въедается в ноздри, как уксус. Тяну коробку за коробкой, спина согнута под углом, который давно должен был сломать позвонки. Кальмары тяжелее, чем кажутся. Может, потому что внутри них — лёд, а может, потому что грузят их с ненавистью. Юма, парень в красной кепке, кричит через шум холодильников: «Эй, Танака, не вздумай сдохнуть — за тебя работать придётся!» Я киваю, но знаю: если умру, Хирано просто наймет другого. Наймет за бутылку сочжу и обещание не спрашивать документы.
Потом — разгрузка китайских телефонов. Коробки лёгкие, но скользкие. Каждая этикетка кричит «Хрупкое!», но Хирано бьёт кулаком по верхнему ящику: «Быстрее, они уже два месяца в контейнере гниют!» Пластик впивается в пальцы, оставляя красные полосы. Один ящик рвётся, и десяток телефонов рассыпается по бетону. Экранчики трескаются с хрустом яичной скорлупы. Хирано орёт, что вычтет из зарплаты, но я уже считаю: три тысячи минус десять телефонов по сто иен. Остаётся на лапшу и капсулу.
Обед. Сижу на ящиках из-под замороженных креветок, жую чёрствый кимбап. Рис прилипает к зубам, морковь — резиновая. Юма тычет в меня палочками: «Эй, слышал, вчера у причала контейнер упал? Там босые дети внутри были…» Я не отвечаю. Видел сам: из щелей контейнера торчали пальцы, тонкие, как ветки. Может, привиделось. А может, Хирано прав — пора перестать жевать эти таблетки, которые доктор Ито прописал.
После смены — погрузка мешков с рисом. Каждый по сорок кило, спина трещит на изгибах. Юма смеётся, что я похож на краба — пятишься задом, обнимая мешок, как самку. Я роняю один, и зерна рассыпаются, как бусы. Хирано матерится, брызгая слюной: «Собирай, собака!» Ползаю на коленях, собирая горсть за горстью. Рис забивается под ногти, смешиваясь с кровью от заусениц.
Дорога домой ведёт через рынок Чагальчи. Продавцы тычут в меня вяленой рыбой, кричат цены на пусанском диалекте, режущем слух. Покупаю банку колы — железо шипит на языке. У причала старики играют в бадук, стуча камнями по доске. Один поднимает голову: «Эй, грузчик! У тебя смерть за плечом!» Смеётся, показывая чёрный зуб. Я плюю в воду — плевок растворяется в нефтяной плёнке.
Ночью капсула гудит, как двигатель парома. Сосед слева храпит, справа — стонет во сне. Я достаю брелок-кота, найденный на складе. Глаза светятся в темноте, два ядовитых зелёных пятна. Может, это дух ребёнка из контейнера. Может, просто дешёвая китайская пластмасса.
Утром снова кальмары. Снова телефонные осколки. Снова Хирано, пахнущий рисом и дешёвым табаком. Юма кричит что-то про девчонку из бара, но я уже не слышу. Моё тело — механизм: руки хватают, спина гнётся, ноги шагают. Даже если мозг умрёт, мышцы продолжат таскать ящики. Как те крабы на рынке — варёные, но клешни всё ещё дёргаются.