Хирано задержал меня у выхода, загораживая собой ржавые ворота склада. В руке он сжимал бутылку дешевого соджу, обернутую в газету.
— Выпил бы? — спросил он, и это прозвучало как приказ.
Бар «Морская звезда» помещался в контейнере у треснувшего причала. Внутри пахло рыбой, прогорклым маслом и тоской. Хозяин, человек с лицом, напоминающим смятый бумажный стаканчик, швырнул нам две грязные рюмки.
— За что? — я вертел стакан в руках, наблюдая, как Хирано наливает жидкость, похожую на моторное масло.
— За то, что не сдохли. — Он чокнулся со мной так, что рюмка треснула. — Пей, сука, не выёживайся.
Первая стопка обожгла горло, вторая ударила в желудок кислотной волной. Хирано расстегнул рубашку, обнажив шрам, пересекавший грудь зигзагом молнии.
— Видишь? — тыкал он пальцем в старую рану. — Два года назад контейнером по ебалу дало. Ребра торчали, как спицы. А я дополз до телефона, вызвал скорую. Потому что дома жена рожала.
Я кивал, прикидывая, сколько в нем градусов. Третья рюмка уже не жегла — просто заполняла пустоту где-то за глазами.
— Ты думаешь, я мудак? — Хирано налил четвертую, размазывая лужицу соджу по столу. — Я мудак. Но я не бросаю своих. Как тот ублюдок-начальник, который тебя прислал.
— Прислали? — я поднял голову, чувствуя, как пьяная мгла затягивает сознание.
Он засмеялся, вываливая на стол пачку фотографий. Семья: жена в платье цвета больничной стены, девочка лет пяти с глазами-пуговицами.
— Тебя не прислали? — Хирано тыкал в снимки мокрым пальцем. — Всех вас... шлют. Должников. Беглецов. Психов.
Пятая рюмка. Я попытался встать, но пол поплыл. Хозяин бара включил караоке — старуха в парике орала пусанский рок, размахивая микрофоном как дубинкой.
— Знаешь, почему я тебя терплю? — Хирано схватил меня за воротник, дыхание его пахло гнилыми мидиями. — Потому что ты... как я. Сломанный.
Он полез в карман, вытащив медальон с фото дочери. Стекло было разбито.
— Украли. Вчера. — Он швырнул медальон в стену. — Как будто я... червяк. Даже это отнять могли.
Я поднял цепочку с пола. На обратной стороне гравировка: «Папа, вернись».
— На, — протянул ему. — Возьми.
Хирано уставился на надпись, потом резко встал, опрокинув стол. Рюмки разбились о бетонный пол.
— Всё — пиздец! — заорал он, размахивая руками. — Жена ушла! Ребенка не вижу! Даже имя твое... Танака... это ведь псевдоним?
Седьмая рюмка. Я засмеялся. Впервые за месяцы.
— Меня зовут Чон Хо.
Он замер, потом рухнул на стул, давясь смехом.
— Чон Хо? Серьёзно? А я... — он икнул, — я Ким Сын Чхоль.
Мы орали как идиоты, пока хозяин не вышвырнул нас пинком под зад.
У причала Хирано-Сын-Чхоль мочился в море, орал похабные песни. Я сидел на ящиках, наблюдая, как волны уносят осколки нашего трезвого «я».
— Слушай, Чон Хо... — он плюхнулся рядом, пахнущий блевотиной и отчаянием. — У тебя есть... дом?
Я показал на контейнеры, чернеющие вдали.
— Там.
Он кивнул, доставая из кармана ключ.
— Бери. От склада. Старая комната охраны. Там хотя бы кровать есть.
Ключ упал в лужу. Я подобрал его, ощущая, как пьяные пальцы скользят по металлу.
— Почему?
— Потому что завтра... — Хирано сполз на землю, закрыв лицо руками, — ...я, наверное, всё равно пожалею.
Рассвет застал нас спящими у воды. В кармане жгло три тысячи иен и ключ с ржавым брелоком в виде якоря. Хирано храпел, прижавшись щекой к бетону. Во сне он выглядел моложе. Почти человеком.