Слова от автора: Вырванные главы с 26 по 32 также являются дополнением к основному сюжету. Необязательны к чтению, но если вы хотите больше проникнутся темой "хаоса", то можете ознакомиться.
...
...
...
Испания, 1700-е годы…
Пыль стояла в воздухе, будто сама земля пыталась задержать дыхание. Не самый светлый период в истории Европы. Крики на улицах давно слились с молитвами, и те, кто выживал, делали это как умели — проклиная богов или уповая на них.
В одном из санитарных домов, пропахшем травами и кровью, три дня назад родилась девочка. Она почти не плакала, и это пугало её мать. Женщина смотрела на младенца, словно на тень, что вышла из её утробы, а не на дитя.
Ей с детства говорили, что кровь её будет проклята. Что если она родит — на свет появится ведьма. И она верила…
На третий день, когда служанка оставила её наедине с дочерью, женщина встала. Подошла к комоду… и достала нож. Его лезвие дрожало. Мать смотрела на спящее дитя как на болезнь, пытаясь убедить себя, что это — милосердие.
В этот момент дверь скрипнула. В комнату вошёл мальчик. Восемь лет. Её сын. Он принёс воды, а увидел, как мать занесла нож над его сестрой.
Мгновенно он бросился к ней. Нож скользнул. Он получил пару ран, но сумел оттолкнуть её. Его мать кричала. Кричала что-то на своём языке. А он взял сестру, обернул в простыню и, всё ещё хромая от страха, выбежал из дома.
Он бежал, и в мыслях билось одно: — Главное… подальше. Подальше от матери.
Город был полон людей. Стоял день. Солнце выжигало крыши, пыль, лица, но, казалось, совсем не грело. Небо резало глаза своей голубизной.
Мальчика звали Даниэль. Он плакал. Мать могла… в тот самый момент она действительно могла убить свою дочь. Он вспомнил, как несколько дней назад она шептала по ночам, разговаривая с мужчиной, одетым во всё чёрное. У того не было ни креста.
— Я ТЕБЯ НЕ ПРОЩУ! СЛЫШИШЬ?! НЕ ПРОЩУ-У-У! — крикнул Даниэль, выбегая из дома.
Кровь текла по его руке, но он не останавливался. Мать что-то кричала ему вслед. Её голос был слаб, разбит на осколки очередной лихорадкой.
Даниэль шёл. Упрямо. Шёл с ней на руках — с маленькой сестрой, ещё не знавшей, в какой эпохе она родилась. Грязные улицы были как шрамы на теле города. Под ногами — рваные тряпки, местами — тела, ставшие обыденным элементом пейзажа. Мимо лавок, где торговцы продавали чёрствый хлеб рядом с амулетами. Мимо стражников, что смотрели сквозь него, будто мальчик с ребёнком на руках был просто ещё одним сорванцом.
Вдали возвышалась церковь. Немая, как декорация. Где-то мимо прошёл чумной доктор — в маске, похожей на птичий клюв, с глазами, как у ворона. Он не остановился.
Даниэль шёл. Слёзы смешивались с пылью. Он держал сестру крепче. Спустя время он наконец дошёл. Старые стены приютского дома, плотно прижавшиеся к церковной ограде, были словно последним островом в безумном море улиц.
Тяжёлая дверь поддалась с глухим скрипом. Мальчик вбежал внутрь, и его оглушила тишина. Своды, запах воска, пыль на скамьях, приглушённое эхо детских голосов — всё было почти так, словно это место и правда было святым.
Его встретила монахиня. Высокая, статная, с лицом, как белая свеча, и волосами цвета выцветшего солнца. Она вышла из тени бокового прохода, осторожно, словно услышала крик ещё до того, как он был произнесён.
Даниэль остановился. Его дыхание сбилось. Он прижал сестру к груди.— Прошу... — его голос треснул. — Пожалуйста... возьмите её... Она... она моя сестра... Ей нельзя быть там...
Монахиня молча смотрела на него.— Откуда ты пришёл? Что случилось, дитя?
Он отвёл взгляд.— Я не могу сказать... Но она не виновата! Она ни в чём не виновата! — он начал плакать. Не громко, а так, будто всё внутри сжалось до одной точки. Слёзы катились, а руки не отпускали младенца.
Монахиня сделала шаг ближе. Медленно.— Дай мне её осмотреть…
Даниэль с трудом ответил:— Нет... Сначала скажите, вы... — он поднял взгляд. — Вы правда её возьмёте?.. Она... она не проклята... просто мать… она больна… а я не мог… не мог оставить…
Он сбился, начал заговариваться. Глаза его были полны слов, страха и веры. Монахиня притихла, словно что-то обдумывая.— Имя? — спросила она наконец, наклоняясь, чтобы разглядеть ребёнка.
— ...Маринетта...
То имя, которое пахло чужбиной и теплом, как пряный ветер с французского побережья, о котором Даниэль слышал однажды от тёти, чьё платье звенело бусинами, а голос шептал сказки.— Её зовут Маринетта… Это имя… не из наших краёв. В честь моей тёти… Она была добрая. Она бы спасла её… если бы была здесь! Пожалуйста… не убирайте руки…
Он вцепился в её подол, словно хватаясь за саму жизнь.— Прошу вас… прошу... она просто… мать… она… у неё в глазах... я видел... но она не виновата... она… болела...
Слова путались. Монахиня на миг отвела взгляд в сторону икон, словно ища подтверждения.— Она Маринетта. Она моя сестра! И я выбрал её имя...
Он смотрел ей в глаза. Грязный, израненный, с отблеском пламени, который рождается, когда ребёнок впервые решает больше не просить, а требовать наравне со взрослыми. Молчание висело между ними, как плотная ткань.
Монахиня наклонилась, сделала вдох и приняла её — тихо, будто не решаясь произнести своё решение вслух.— Хорошо… Маринетта, значит…
Но в голосе её уже не было холода, а рука, прикрывавшая дитя, чуть дрожала. Монахиня прижала к груди плачущего ребёнка.— Спасибо... спасибо...! — вырывалось из трясущегося мальчика.
С этими словами он отшатнулся. Кашель вырвался из его груди, глухой, как удары по старой двери. Он посмотрел на себя: грязь, кровь, пыль улиц, ноющие царапины… Порывом он развернулся и бросился прочь, сквозь двери, сквозь полутьму, вперёд, в пустые улицы.
Монахиня открыла рот, почти выкрикивая:— ПОСТОЙ!
Это слово было попыткой спасти и его — такого же ребёнка, возможно, даже более потерянного, чем та, кого он принёс.
…