Серый взгляд ( Faded Chapter 3 )

...

Прошло восемь лет.

Маринетта подросла. Монахиня была ей наставницей. Почти как мать. Она учила её вере, и Маринетта выросла довольно задумчивой девочкой. Среди почти таких же детей она много молчала, но иногда, как и любая наивная девочка, спрашивала: "А как устроено это? А как устроено то?".

Вечер. Почти ночь. Альта складывала вещи и наводила порядок в комнате. Маринетта подошла тихо, но с ноткой веселья:— Альта... сегодня Фернандо снова наказали за то, что он сказал: те люди в плащах страшные... и несут не веру, а какую-то ересь!

Маринетта произнесла это с заметной досадой. Она стояла в дверном проёме, будто проверяя, свободна ли сейчас её "мама".

— Но они же праведные? Хотя я тоже его понимаю... зачем так страшно одеваться... ммм?

Она надула щёки, подошла ближе и тихо опёрлась на деревянную кровать у стены.

Альта, молодая монахиня со взглядом вечной тишины, на секунду застыла, сложив белые полотна. Она опустила руки и повернулась к девочке. В её лице не было строгости — была только усталость и тепло.

— Марин... иногда вера облекается в страх, потому что люди иначе не слушают. Они глухи, пока их не напугаешь… И церковь… иногда пугает, чтобы потом простить.

Она говорила, поглаживая голову Маринетты.— Но... — Маринетта чуть нахмурилась, упрямо вглядываясь в её лицо, — Если всё правда, зачем тогда пугать?.. Разве вера — не добро?

Альта не сразу ответила. В комнате повисла тишина.— Иногда… чтобы сохранить добро, приходится носить страшные одежды, Марин... — она снова вздохнула и поправила чётки на поясе. — Но ты... не бойся. Ты не обязана быть страшной, чтобы быть доброй.

Маринетта кивнула. Словно поняла. А может, просто поверила, потому что ей хотелось верить Альте. Она задала ещё один вопрос:— На днях не стало ещё и Луиса... Его тьма забрала... — произнесла она шёпотом, словно боясь, что произнесённое может настигнуть и её. — Тогда я спрашивала тебя... и спрошу ещё раз! Почему тогда их забирает тьма, если Бог благословил нас всех?..

Она подняла свои серые глаза — серьёзные, прозрачные, растерянные.

Руки Альты остановились на чётках, а дыхание сбилось. Её ответ был не сухим, а скорее тяжёлым. И всё же… она ответила:— Я слышала, как однажды святой человек сказал: "Не Бог забирает — мир теряет". — она села на край кровати, взяв девочку за ладони.

— Болезнь… она не кара. Она — слабость людей. Старые грехи, ошибки, гордыня… Тьма, как ты её называешь, — это не воля Бога. Это воля тех, кто отвернулся от света.

А потом замолчала.— Но… почему дети...? — не выдержав, прошептала Маринетта.

Альта долго не отвечала. Потом, очень медленно, почти с болью в голосе, сказала:— Потому что и у света, и у тьмы нет возраста. Они приходят, когда двери открыты, и не спрашивают, кто ты…

И в этот момент она впервые позволила себе обнять Маринетту так, словно та действительно была её дочерью.— Ну всё… давай, иди спать к остальным, — сказала Альта мягко, но с той строгостью, которую Маринетта знала с детства. — Мне нужно навести тут порядок...

Она чуть сжала ладонь девочки, а затем отпустила. Маринетта задержалась на миг, её взгляд был внимательным, как у ребёнка, ищущего остатки ответа в лице взрослого. Потом кивнула.— Спокойной ночи, матушка Альта… — выдохнула она, чуть растянув слова.

Альта не ответила сразу, просто провела рукой по плечу Маринетты, и в её движении были и молитва, и прощение, и защита.

Маринетта ушла, а Альта осталась среди сложенных вещей, тихого света свечи и вопросов, на которые она сама давно не могла дать внятного ответа.

Её пепельно-русые волосы небрежно ниспадали на плечи, словно сотканные из золы и серого света. А глаза… серые, но не пустые — в них жила глубина, неведомая ни детям, ни взрослым, ни, тем более, тем, кто считал себя приближённым к Богу. Когда-нибудь, когда она подрастёт, её красота станет не вопросом, а приговором миру, который слишком привык смотреть вниз. И Альта знала это, и потому молилась за неё чаще, чем позволял устав.

Пришёл новый день, без особых знамений, но с тем же привычным давлением. Альта держала Маринетту за руку — крепко, нежно, но с затаённым страхом. Они шли по каменным улицам, вдоль мрачных фасадов, где окна были будто закрытыми глазами.

В колонне — другие дети, другие монахини и двое в чёрных плащах, инквизиторы, бывшие скорее символами молчаливой угрозы, чем защиты. У них были запланированы учения в соседнем соборе. Толпа расступалась, но не с уважением, а со страхом.

Маринетта оглядывалась, всматриваясь в лица прохожих. Её лицо светилось детской прозорливостью и беззаботством.

Справа от них парень в рваной одежде что-то вымаливал у торговца. Издали был слышен упрекающий отказ. Внезапно парень вонзил торговцу спицу в горло, в спешке схватил корзину с фруктами и бросился прочь. Но, к его несчастью, из-за угла случайно вышли стражники.— Лови его! Это он! Тот убийца! — прокричал кто-то вдали.

Алебарда скользнула вниз, и парень упал. Он быстро вскочил и достал короткий меч, похожий на нож. Двое стражников окружили его, приказывая немедленно сдаться.

Парень подтащил к себе рассыпанную корзину.— Она бы не уважала такие правила... нет запретов! Еда благословлена для ВСЕХ! Она бы вас не простила!

Он выставил клинок. Стражники начали подходить, но он отбил одну алебарду и ранил одного из них в плечо. Они не церемонились и почти синхронно взмахнули оружием. Обе алебарды вонзились ему в живот, пригвоздив к стене.

Толпа застыла. Колонна монахинь и детей тоже замерла, но не от шока, а будто так всегда и было. Альта хотела прикрыть глаза Маринетте, но та уже всё видела.

Парень выдохнул, словно разочарование вырвалось из его лёгких.— Она… бы… не простила вас… КХ!

Слова слетели с его губ и потонули в шёпоте толпы. Его тело соскользнуло вниз по каменной стене, оставляя за собой тёмный, слишком алый след. Корзина с фруктами опрокинулась. Яблоки катились по булыжникам, словно грехи, не нашедшие искупления.

Маринетта вжалась в Альту, но не из страха, а от чего-то непонятного, горького и живого. Альта не сказала ни слова. Она просто снова взяла Маринетту за руку и повела дальше. Так, как будто ничего не случилось. Так, как учили её саму, когда она тоже была ребёнком.

Они шли дальше.