А все ли честно? ( Faded Chapter 4)

Они шли дальше...

Снова по правой стороне дороги маршировали колонны инквизиторов в плащах и мантиях. Так они и прошли мимо, а Маринетта подняла голову и посмотрела на них, идя следом за Альтой.

Один прошёл, ещё один... и ещё один, словно хладнокровные солдаты. Где-то вдали зазвенел колокол, и снова зазвучали их реплики о церкви, будто кто-то натягивал струны скрипки до хруста:

— Слово его... в каждом ударе сердца…— Тьма внутри вас, ибо вы забыли обеты…— Искупление в пламени, ибо только огонь очищает…— Не поднимай глаза к небу, если не очистил душу свою…— Да сгинет ересь, как падший лист осени, что сгорит и не оставит семени…

Они шли, не глядя ни на кого, не замечая ни детей, ни монахинь, ни крови, ни фруктов на дороге. Альта не поворачивала головы. Шла строго, сдержанно, словно и в ней когда-то били колокола, но теперь она глушила их сама.

Маринетта шла за ней, смотря на них. На лица под капюшонами. На глаза — если замечала их. На походку. На шаг, что был будто не по земле, а по чужим судьбам.

Так они прошли ещё два квартала, и наконец впереди столпился народ. Вся группа с Альтой, детьми и другими монахинями медленно повернула влево, в переход на другую улицу, но вдруг замерла.

Инквизиторы показали пальцами: мол, смотрите и внемлите!

На деревянной сцене стояло четверо людей, связанных по рукам и ногам. Трое мужчин и одна женщина. И ещё одна девушка, но она стояла чуть левее и не на сцене, а на кресте, привязанная к нему. Под ней была куча веток и соломы.

На сцену вышел один из инквизиторов — высокий, с вытянутым лицом, черты которого почти не были видны под капюшоном, только тёмные, блестящие глаза. Его голос был ровным, будто высеченным из камня:

— Пред вами — отступники! Проклятые! Те, кто отвернулся от Веры и Слова. Те, кто плевал на закон Святого Писания и сеял сомнение среди паствы...

Он медленно прошёлся перед связанными, будто любуясь. Один из мужчин начал молиться про себя, другой дрожал, третий просто опустил голову. Женщина стояла ровно, но с трясущимися губами.— Они учили... что истина — в сердце. Что каждый человек может слышать Бога напрямую... Без святых... без обрядов... без креста...

Толпа начала роптать. Кто-то плевал, кто-то молчал, кто-то крепче прижимал к себе детей.— Они учили ереси. А значит, суд над ними будет — милость!

Он указал на связанную девушку на кресте — ту, что стояла в стороне. У неё были длинные тёмные волосы, растрёпанные, глаза полны отчаяния и чего-то ещё. Она не дрожала. Только тяжело дышала.— А эта... — он сделал паузу. — Эта дитя скверны... Что посягнула на святое имя Бога...!

Толпа замерла. Даже ветер будто прекратил своё движение.— Она — ведьма!!! Порочила тщеславное имя церкви! Нападение на конвой! Убийство священного архиепископа Георгия! — пауза.

— И, конечно, эта ересь! — инквизитор развернулся к толпе.

— ТАК ПРОВЕДЁМ СУД БОЖИЙ!

Толпа взревела. Тут же вышел один из палачей с острым ножом. Каждому сначала отрезали язык...

Распятая девушка наблюдала всё, что происходило на сцене, с едва заметной усмешкой, сквозь копоть, боль и страх, будто она единственная, кто здесь что-то понимал.

— Отрежьте им язык... да… — хрипло сказала она, повернув голову набок. — Чтобы ваше слово, ваше мнимое слово, звучало в одиночестве. Как же вам страшно, когда кто-то просто говорит...

Палачи держали людей крепко. Первый мужчина, у которого изо рта уже шла кровь, смотрел на неё в ужасе. Девушка же на распятии словно не замечала боли других, а принимала её как должное.— Тот архиепископ... был просто нарядным клоуном, что возомнил себя кем-то! Как и вы все!

Один из инквизиторов резко ударил по распятию пикой — не по ней, а рядом, но так, чтобы заткнуть. Она вздрогнула, но лишь рассмеялась, хрипло и зло:— Сожжёте, да...? Я стану дымом. А дым войдёт в ваши лёгкие, инквизиторы. Я буду внутри вас... даже когда вы забудете, что я была!

Толпа ревела. Кто-то рыдал, кто-то кричал “ересь!”, дети отводили взгляды, некоторые пытались убежать. Альта всё ещё стояла, плотно сжав губы, и не двигалась. Маринетта же смотрела. Не отрываясь. Почти не моргая.

— Порочные испытают кару... ощутят безмолвие перед своим судом!

Их всех, как по команде, заломали и надели каждому петлю на шею. Инквизитор встал прямо перед одним из мужчин.— Чтобы не несли свои осквернённые слова даже перед лицом смерти! — толпа снова закричала.

Наконец верёвки были затянуты, инквизитор шагнул вперёд. Его голос звучал так, будто в нём не было человека, только жёсткая, выбеленная формула обряда:— Вы, что отвернулись от Света и стали тенью, не заслуживаете ни слова, ни взгляда, ни памяти. Ваша плоть будет забыта, как и ваша ересь!

Он повернулся к толпе, размахивая руками, и в голосе его взвилась угроза:— Пусть видят ВСЕ, что происходит с теми, кто говорит ересь вместо молитвы! Бунт вместо покаяния — яд вместо истины — гнилую свободу!

Толпа заревела в ответ, жадно, истово:— ПО ЕГО ВОЛЕ! К СУДУ! ЕРЕТИКИ НЕ ДОЛЖНЫ ДЫШАТЬ!

Он снова повернулся к сцене. Женщина пыталась сказать что-то без языка — только кровь и сдавленные звуки. Второй мужчина уже потерял сознание. Третий всё ещё стоял, сдерживая слёзы, упрямо глядя вперёд.Инквизитор продолжил:— И когда верёвка сомкнёт вам горло, знайте: это не мы — это Бог закрывает вам дыхание! Это не суд человеческий — это ЖЕСТОКОСТЬ НЕБЕС, которая не терпит мерзости на своём пороге!

Маринетта стояла как статуя. Серые глаза, будто из другого века, не отводили взгляд. В ней что-то дрогало в такие моменты. Она не знала что. Альта держала её за плечо — почти незаметно, но крепко.

А на лице распятой девушки появилась с трудом различимая ухмылка. Инквизитор вскинул руку. Верёвки натянулись. Всё вокруг на миг стало тише, как перед громом...

Наконец толпа узрела, как те четверо были повешены. Дева на кресте усмехнулась.— Вы настолько глупы... что правда это делаете?! Это не мне не повезло... Это просто ОНА слишком жестока! Слишком жестока...

Она звонко рассмеялась. Ей в ответ толпа кричала: "ВЕДЬМА! ВЕДЬМА!".

Наконец инквизитор обратился к ней:— Такая, как она... заслуживает сгореть в пепел! Чтобы даже земля отвергла её... И НЕ ПРИНЯЛА В СВОИ ОБЪЯТИЯ!