Крест: спасение или надгробие? ( Faded Chapter 2 )
Глава 31Крест: спасение или надгробие? ( Faded Chapter 2 )
…
Прошло три дня.
Всё обернулось тишиной, в которой люди просто жили. Или притворялись, что живут.
Монахиня Альта — та, что приняла младенца, — теперь блёкло и вяло выполняла свой долг: омывала, пеленала, всё без особой нежности, как нечто должное, как часть усталой, затёртой молитвы.
Маринетта лежала в общем зале, где раньше был алтарь, а теперь — лишь полутёмная комната с иконой на стене и запахом восковых свеч, впитавшимся в камень. Она почти не плакала.
Остальные комнаты гудели от детских голосов. Сироты. Некоторые из них, возможно, никогда не были брошены — просто потеряны, как и многие в то время. Гул, чьи-то шёпоты и смех вплетались в серую ткань дней.
Вечерами — молитвы и чтения. Суровые слова, что должны были очистить и загнать сомнения под кожу. Днём — работа. Те, кто был постарше, уже стали частью рабочего общества, их руки знали тяжесть труда.
Очередное утро, пропитанное серым дымом от горящих благовоний и гниющих тел, что всё никак не исчезали с улиц. Обычная процедура, как умывание по утрам.
Колонны. По четыре в ряд. Будто армия, будто святые, будто кара.
Впереди — священники. Рядом с ними — инквизиторы в мантиях, с тяжёлыми капюшонами, тусклыми крестами на поясах и цепями. Кадильницы раскачивались в такт их шагам, будто пытаясь благословить этот мир. Они шли, как суд. Немой, хрупкий, но окончательный.
А позади — рабочие, сгорбленные, молчаливые, с деревянными носилками, на которых лежали тела. Иногда — только кости. Иногда — дети.
Всё это двигалось, как один большой, тяжёлый механизм, что жил лишь ради исполнения воли Бога.
Среди них — Альта. Она шептала молитвы. Губы её едва двигались, но глаза были закрыты — знак покорности всему, даже свету свечей, что резали воздух перед ней.
Колокол бил. Медленно. Величественно. Как пульс умирающей эпохи.
Один из священников поднял руку. Тишина, а потом — глухой, ровный голос:— Не всякое дитя рождено от света...
Цепи с кадильницами закачались, горячий воск капал на землю. Где-то в переулке залаяла собака. Где-то ребёнок чихнул — и его тут же унесли с дороги. Монахиня почти не смотрела по сторонам. Шаг за шагом шествие продолжалось.
Их было много. Они говорили, словно Бог дышал в их гортанях:— Иже во грехе зачат, да будет предан!
— Око Господне над праведным, а грешного — в прах!
— Господь сказал: пусть дети идут ко мне, но не те, что несут в себе заразу ведьмы!
И всё громче, всё громче звучали их голоса, словно неслись не с уст, а из самой трещащей пеклом земли:— Еретик не человек — он сосуд скверны!
— Огнём очищается тело, а через пепел рождается истина!
— Кто молчит о своём отступничестве, тот кричит в бездне!
— Ибо ведьма — не женщина, а обольщение, ложь, смерть в красоте!
— Сжигать, дабы не взрастить корень зла! Сжигать, дабы Господь знал, что мы не отступаем!
— Где была вера — там будет очищение! Где была похоть — там будет кара!
И монахиня. Она шагала с ними. Руки её были сложены робко и покорно, словно символизируя безмятежность и спасение.
...
...
...
Шествие продолжалось. Чужое, отстранённое, как и всё в том городе.
По краям процессии, чуть позади монахов, навстречу колонне шли двое чумных докторов с лицами, спрятанными за клювами. И рабочие — усталые, молчаливые, несли на скрипящих носилках два тела.
На одних — женщина, дёргающаяся в горячечном бреду. Её губы шевелились, но слов не было слышно.
А на вторых — мальчик. Неподвижный, с нежным лицом, но смерть давно застыла в его зрачках.
Монахиня, проходя мимо, узнала его сразу. Это был Даниэль. А рядом — та женщина, его мать, измождённая, хрипящая.
...
Она запнулась, почти незаметно сбившись с ритма этих фанатичных, выученных шагов, но быстро снова встала в строй.
Впереди один из инквизиторов вскинул руку и продолжил голосом, который, казалось, источал величие:— Ибо тела — прах, а дух — достояние Бога! Сжечь плоть — значит освободить душу!
А монахиня шла. И думала.