Прости меня... моя дорогая грань ( Faded Chapter 7 )

Дверь в её комнату распахнулась. Вошёл тот самый чумной доктор.

— Ты Ма... Ма... Маринетта?

Дверь тихо закрылась. Он стоял на пороге, ожидая от неё ответа.

Маринетта едва пошевелилась, не поднимая головы от подушки. Сухой кашель вырвался из её уставших лёгких. Она медленно повернула голову в сторону силуэта в чёрном, с клювом и сумкой, полной стеклянных флаконов.Её голос был тих, как треснувшее стекло:

— А ты что... думал, я София?..

Она чуть приподнялась, чтобы посмотреть на него яснее. Глаза у неё были покрасневшими, но всё ещё живыми, с огнём, который не желал угасать.

— Да, я Маринетта... или Маринетт, если без "а"... но это сейчас неважно, верно? Скажи лучше — ты пришёл меня спасать... или просто записать, чтобы потом вычеркнуть?

Она моргнула и прикрыла ладонью страницу своей книги, будто не хотела, чтобы он читал с неё что-то ещё.

Доктор поставил сумку и выверенными шагами подошёл к ней.

— Ох, какая грубиянка... а в кого ты такая пошла?.. Мм?..Он наклонился и начал осматривать её, медленно и со всех сторон.

Маринетта слабо усмехнулась, но это тут же превратилось в очередной сухой, горький кашель. Она прикрыла рот тыльной стороной ладони и прошептала с хрипотцой:

— В кого?.. А ты спроси у той, кто вместо любви дал веру… и вместо тепла — дисциплину...

Её голос колебался между усталостью и упрямством. Она не отводила взгляда от маски доктора, будто пыталась разглядеть за стеклянными линзами что-то человеческое. Когда он приблизился, её плечи напряглись, но она не отпрянула. В момент, когда его перчатки легли ей на запястье, она еле слышно прошептала:

— Если ты ищешь пульс, то тебе следует быть мягче...

Её глаза дрогнули — не от страха, а от какой-то внутренней, почти насмешливой тоски. Она знала, что он не пришёл "лечить". Такие, как он, всегда приходят проверять, сколько осталось.Доктор глухо ответил:

— А ты начитанная... — под маской словно проскользнула его улыбка.

Маринетта не дёрнулась, лишь сухо ответила:

— Я выросла в стенах, что пропитаны верой, воском и кучей книг. Конечно, я, как ты и сказал, "начитанная"...

— А мне... — он сделал паузу. — А мне и не нужно спрашивать у кого-то, дитя...

Доктор медленно снял маску, и за ней оказалась девушка. Молодая, с милым лицом, чёрными волосами и чёрными глазами. Глазами, что, будто озёра, отражали звёздное небо, но были такими же глубокими и мрачными, будто говорили одновременно: "Люблю..." и "Мне всё равно!".

Она мягко улыбнулась, глядя на Маринетту.

— Ну... Было бы грубо, если бы сюда и правда пришёл обычный доктор... — её звонкий смех не заставил себя ждать.

Маринетта впала в усталый ступор. Она замерла. Воздух в комнате стал вязким. Её губы приоткрылись, но слова не вышли. Глаза остекленели, как у той, кто смотрит не на человека — на знак. На ошибку в ткани обыденного. На красоту, которой не должно быть рядом с чахлой кроватью.— Ты… — хрипло вырвалось у неё, — Ты не доктор...

Это не был вопрос. Ни у одной врачевательницы не было таких глаз.— Зачем ты тут?.. Ты правда пришла ко мне?.. — говорила она не с дрожью, а со странным покоем, будто кто-то в ней всегда ждал именно её.

Девушка глухо посмеялась.— Маринетта... я хотела сказать "прости"... — изящно выдохнула она.

— Прости, что я такая, но... — она мягко поцеловала Маринетту в лоб. — Ты ведь у меня такая красивая получилась... ...Обещаю... я исправлю свою ошибку...

Маринетта чуть дёрнулась от поцелуя — он был прохладный, почти невесомый. Но от него по телу прошла волна, будто что-то в ней распознало его.— Кто… кто ты?.. — её голос был сдавленным, хриплым, почти жалким, но в нём билась не мольба, а необходимость понять. Она медленно потянулась рукой и почти коснулась лица девушки.

— Ты из сна?.. — прошептала она. — Или из той... её воли?..

...Девушка лишь смотрела на неё, будто разглядывая напоследок. На пепельно-русые волосы, серые глаза и бледное лицо.

— Я из каждого твоего милого вдоха, моя дорогая, и не только из того, что ты сказала... — улыбаясь по-доброму, промолвила девушка.

Затем она прикоснулась к лицу Маринетты, к её губам, мягко убирая руку. Она наклонила голову, и в этот миг Маринетта глухо кашлянула. Один раз... второй... Кровь хлынула, будто это был последний штрих.

Девушка встала и посмотрела на девочку сверху вниз.— И та тьма... ...Она тоже я... — она опустила веки, скрывая улыбку.

Развернулась и ушла, тихо закрыв дверь. А девочка ещё лежала, захлёбываясь от крови, боли и этой страшной болезни.

Комната наполнилась тишиной. Только одинокий хрип, рвущийся из груди Маринетты, словно вся её вера, вся её любовь — срывались и исчезали в воздухе. С губ стекала кровь, тонкой ниточкой. Она всё ещё смотрела в сторону двери, но в её глазах уже не было ни вопроса, ни страха. Только слабое узнавание. Как будто в последние мгновения она вдруг вспомнила, что всегда знала:— ...Значит... ты и была... той...

И глаза её медленно закрылись.

Ночь накрыла комнату. Ни молитвы. Ни света. Только звук ветра, что гулял по коридорам, касаясь углов, как тень той, что ушла. А может — никогда и не покидала.

За окнами одинокий прохожий в плаще остановился недалеко от дома. Его пальцы дрожали. Он закашлялся. Один раз. Второй. Кровь брызнула на серую брусчатку. Он поднял взгляд вверх. Там, на втором этаже, уже давно погас свет, но ему почудилось, будто в окне всё ещё кто-то стоит. Чёрный силуэт. Чёрные глаза.— …Какого хрена со мной?... Элиза? — прохрипел он, прежде чем ноги его подкосились, и он рухнул на землю.

Смерть шла не с криком, а с улыбкой. Без спешки. Как та девушка в чумной маске, что твёрдо говорила:

— И та тьма... тоже я.

И теперь она просто шла дальше...