Пекин, резиденция гоуши, в глубине обсерватории, тихая комната, изолированная от внешнего мира.
Это место предназначалось вовсе не для наблюдения за звездами, а скорее напоминало обитель для духовных практик: спартанская обстановка, идеальная чистота, а воздух был напоен легким ароматом сандала и накопленной за долгие годы духовной энергией. Государственный наставник Сун Мин, седовласый, облаченный в черные даосские одежды, сидел с прямой спиной на циновке.
Когда он увидел бесшумно скользнувшую дверь тайной комнаты и стоявшую за ней седовласую, но с лицом юноши фигуру в струящихся белоснежных одеждах, в глубине его безмятежных глаз все же всколыхнулась едва заметная рябь.
─ Ты пришел. – Голос Сун Мина звучал ровно, без радости или гнева, словно он приветствовал самого обычного гостя.
И Цзю, или же тот самый человек, что век назад носил имя И Цю и вместе с Бай Фэном и Фамином звался «Тремя Мудрецами», оставившими гремящую славу в Войне по уничтожению демонов, неспешно ступил в комнату.
Его взгляд скользнул по привычной обстановке, несущей на себе печать учительской школы, и наконец остановился на Сун Мине. Он слегка улыбнулся – улыбка была мягкой, но способной, казалось, очистить мир от пыли: ─ Старший брат, не виделись целое столетие, надеюсь, ты здравствуешь.
Они были учениками одной школы, ведущей начало из древней и скрытой даосской обители.
Ядром их учения было абсолютное бесстрастие и следование естественному пути – у вэй. Мирской песок они воспринимали как горькое море, а живых существ – как соломенных псов, стремясь к полному отрешению, холодному наблюдению за сменой династий и страданиями людей ради закалки духа и обретения бессмертия.
Однако оба они стали в свое время редчайшими талантами, превзошедшими прочих, и в то же время самыми «мятежными» учениками в глазах учителей.
Более ста лет назад первым бунт поднял старший брат Сун Мин.
Он не мог принять абсолютную бездушность и равнодушие родной школы, полагая, что истинный даосизм неотделим от милосердия к людям. Даже не вмешиваясь напрямую, следовало плыть по течению, а не отстраняться от мира наотрез. После ожесточенного спора он покинул секту и, опираясь на свой уровень развития и стратегический ум, внедрился в мирскую жизнь, примкнул к императорской власти и занял пост государственного наставника империи Цзин, пытаясь из высоты храмов влиять на судьбы поднебесной.
Вскоре после этого вспыхнуло пламя демонической ереси, поглотившее бесчисленные жизни и погрузившее мир в пучину крови и огня.
Младший брат И Цю не стал столь яростно оспаривать устои наставников, но в сердце его жило сострадание – он не мог спокойно смотреть на то, как народ страдает в пламени демонов.
В конце концов, нарушив строгий запрет секты, он шагнул в мирскую пыль и благодаря своей невероятной мудрости и силе помог императорскому двору и правым силам, разрабатывая стратегии за тысячи ли от поля боя, став незаменимой фигурой той войны.
Когда война завершилась и демоны были разгромлены, за непослушание воле учителей он был с позором изгнан из обители.
Два некогда главных надежды учителей по очереди отреклись от заветов обители: один стал всесильным государственным наставником, другой – неуловимым отшельником.
Пролетел век, каждый шел своей дорогой, не пересекаясь с другим, вплоть до сегодняшнего дня.
─ Здравствую? – Уголки губ Сун Мина изогнулись в насмешливой улыбке. ─ Увязнув в этой пыли смертного мира и водовороте власти, наблюдая, как империя рушится, а небесные знамения искажаются, о каком истинном здравии может идти речь? А вот ты, младший брат, за столетие странствий ничуть не растерял былого блеска, видать, мирские страсти так и не источили твою бессмертную кость.
В его тоне сквозило едва уловимое любопытство, а возможно, и то самое скрытое от него самого чувство зависти к тому, что младший брат сумел сохранить столь чистую отрешенность.
И Цю безмятежно улыблся, пропустив шпильку мимо ушей, подошел к противоположной от Сун Мина циновке, опустился на нее и спокойно посмотрел на него: ─ Судя по письму старшего брата, звавшего меня сюда, дело явно не ограничивается простой ностальгией.
Сун Мин сбросил с лица следы эмоций, возвращая себе привычную непроницаемость. Медленно он произнес: ─ Верно. Пути наши разошлись, но мы всё же из одной обители, и есть возможности, которые я бы не хотел, чтобы ты упустил. – Он сделал паузу, и его взгляд стал острым. ─ Знаешь ли ты, где кроется истинная сила этого мира?
Слегка подавшись вперед, он понизил голос, вложив в него почти гипнотическую убедительность: ─ Я уже встречался с третьим принцем нынешней династии, Чжао Сяо. У этого юноши железная воля, решительный нрав, но что еще важнее – за его спиной… уже стоят остатки демонических сект! Павильон Мертвых Душ, Секта Мириада Ядов, секта Хэхуань… Живучи, как стоножки. Если объединить эту мощь, какая сила в ней сокрыта? Прибавь к этому его статус принца, и союз изнутри и снаружи сделает земли империи Цзин его добычей в самые сжатые сроки!
В глазах Сун Мина вспыхнул огонь амбиций: ─ Младший брат, обладая твоим умом и силой, зачем тебе цепляться за этого молодого князя, прозябающего на Севере, у которого есть потенциал, но нет истинных амбиций?
─ Не лучше ли объединить силы со мной и поддержать Чжао Сяо? С нашими способностями да при поддержке демонов – разве не свершим мы великое дело? Мы станем теми, кто возвел его на трон, и не только вкусим всю полноту земной власти, но и сможем прикоснуться к великому Дао, используя эту чудовищную энергию! Разве это не превосходит в сотни раз твои игры в защиту северных границ?
Он прожигал взглядом И Цю, ожидая ответа.
Тот слушал молча, и мягкая улыбка не покидала его лица, лишь в глубине глаз промелькнула тень глубокого сожаления.
Мягко покачав головой, он ответил спокойным, но непреклонным голосом:
─ Старший брат, сто лет во дворце и развращение властью всё же стерли в тебе ту искру детской наивности – пусть наивной, но хотя бы несущей заботу о людях, с которой ты когда-то покидал обитель.
Встретившись взглядом с неожиданно ожесточившимся взором Сун Мина, он продолжил:
─ Заключать союз с демонами – всё равно что делить трапезу с тигром. Они жаждут вовсе не порядка и мира, и если ты надеешься делить с ними власть, то бойся, как бы раньше времени не превратиться в марионетку, а то и вовсе обратить поднебесную в пастбище для их черных искусств!
Его тон стал тяжелым и скорбным:
─ Задумывался ли старший брат, какое беспросветное будущее ждет миллиарды простых людей? Разве это то «великое дело», о котором ты мечтал?
Сун Мин помрачнел и холодно бросил: ─ Ты ошибаешься, младший брат. Мне никогда не было дела до простого люда. Век назад они были для меня лишь подопытными кроликами для познания Дао, а нынче – лишь ступени к власти. То ли дело ты, всё еще бредишь своим народом…
─ Да, я по-прежнему таков, не могу смотреть на страдания людей.
И Цю не сердился, он лишь с легкой грустью вспоминал прошлое.
─ Именно поэтому тогда, зная о гневе учителей, я все равно спустился с гор.
─ Путь наставника неверен. Он видит в живых существах лишь солому ради собственного освобождения – это путь эгоизма, а не истинный закон небес.
─ Но тот путь, которым идешь ты ради своих «амбиций» и «возможностей», не гнушаясь якшаться с нечистью и обрекая людей на слезы, – этот путь я разделять не стану!
Его глаза излучали ясную твердость, когда он чеканил каждое слово: ─ Ради иллюзорной земной власти обрекать на муки простой народ – такой путь не есть путь И Цю!
В тишине комнаты воцарилось гробовое молчание. Две противоположные философии столкнулись безмолвно, но яростно.
Спустя долгое время Сун Мин откинулся на циновке, и все эмоции исчезли с его лица, оставив лишь ледяное равнодушие. Он понял, что убедить этого упрямца невозможно.
─ Что ж, переубедить тебя не выйдет. – Голос Сун Мина лишился всяких чувств. ─ Пути наши разные. Раз ты выбрал Северного Линь-вана, то в следующий раз мы встретимся… как враги по разные стороны баррикад.
Эти слова подвели ледяную черту под столетней встречей.
Последняя тонкая нить товарищества по учительской обители оказалась слишком хрупкой перед лицом столь противоположных убеждений.
Тяжелая тишина повисла между ними. Обломки воспоминаний о совместных тренировках и спорах пронеслись в памяти, обращаясь в холодные стены реальности.
Наконец Сун Мин нарушил молчание. взмахнув рукавом над пространством между ними, он заставил материализоваться иллюзорную шахматную доску из чистой духовной энергии, где черное и белое резко контрастировали друг с другом.
─ Раз взгляды наши ясны, к чему лишние слова.
Голос Сун Мина вернул прежнее спокойствие, но в нем сквозила отчужденность.
─ Мы братья по школе, не видевшиеся век. Перед разлукой давай сыграем партию. Забудем о поднебесной, оставим лишь искусство игры, идет? Пусть это станет последним проявлением нашего братства.
И Цю посмотрел на призрачную доску, затем на погруженного в холод масок старшего брата, и в его глазах блеснула легкая тень тоски. Он едва заметно кивнул: ─ Хорошо.
И вот в этой скрытой от мира комнате два мастера, обладавшие великой силой, но избравшие противоположные дороги, сели друг напротив друга. Один играл белыми, другой черными, и камни ложились беззвучно.
На доске черное и белое переплеталось в жестком противостоянии – атаки были смертоносны, защита крепка, и каждый ход таил в себе глубокое понимание небесных и земных законов. Это была игра мастеров высочайшего уровня. Однако, в отличие от тех юношеских партий в горах, где они спорили о Дао и подтрунивали друг над тайными слабостями, теперь на доске царил лишь холодный расчет, лишенный тепла.
Они больше не разговаривали и редко встречались взглядами.
Партия завершилась, но победителя не было – точнее, победа уже не имела значения.
Когда последний камень опустился на доску, сотканная из ци шахматная сетка медленно растаяла, словно ее никогда и не было.
И Цю поднялся с циновки и по древнему обряду отвесил Сун Мину легкий поклон: ─ Береги себя, старший брат.
Сун Мин не шелохнулся, лишь слегка опустив веки в знак ответного приветствия: ─ Счастливого пути, младший брат.
Никаких лишних слов, никаких напутствий или пожеланий.
И Цю развернулся, полы его белоснежных одежд качнулись, и фигура его, бесшумно растворившись в тени за дверью комнаты, исчезла так же незаметно, как и появилась.
В тишине остался лишь Сун Мин. Он долго смотрел в ту сторону, где исчез И Цю. В его глубоких глазах сложные блики окончательно погасли, сменившись абсолютной, почти безжалостной ледяной уверенностью.
Последняя крупица братских чувств растаяла вместе с оконченной партией.
С этого момента каждый идет своей дорогой к великому Дао. И если им доведется столкнуться на полях сражений или в политических интригах смутного времени, они станут врагами.