Дуань Линь ехал на юг, и под копытами его коня сменялись неповторимые пейзажи и нравы разных земель.
Он повидал бескрайние пшеничные поля центральной равнины, где золотые волны перекатывались от малейшего дуновения ветра, а крестьяне, хлопотавшие в полях, лучились радостью долгожданного урожая; он проезжал мимо городков, изрезанных густой сетью каналов, где горбатые каменные мосты соседствовали с черными лодками-уоупэнами, скользящими по бирюзовой глади, и певучий говор лодочниц сливался с мерным всплеском весел, создавая поистине неповторимую атмосферу; доводилось ему останавливаться и в придорожных чайных навесах, где он жадно впитывал разговоры проезжих торговцев о диковинных краях и самую разную жизнь простого люда.
Всё это неустанно расширяло его кругозор, меняло его представления о «поднебесной» и «мире смертных», а ледяная корка, сковавшая его сердце, незаметно для него самого оттаивала, размягчаясь под воздействием этого простого человеческого тепла.
Однако безмятежность пути была нарушена голубем, принесшим весточку из Северного края.
В письме содержалось всего несколько строк, но весили они тяжелее тысяч цзиней: ─ Северный Линь-ван У Куй был убит наемным убийцей в своей резиденции в Цинчэне. На месте преступления обнаружены зловещие следы – судя по всему, здесь не обошлось без недобитой нечисти из демонической секты.
Дуань Линь сидел в седле, его пальцы, сжимавшие тонкий листок бумаги, побелели от напряжения, а брови сошлись на переносице. Северный Линь-ван… погиб? И вот при каких обстоятельствах! Он бросил взгляд на юг, и его взор, казалось, пронзил тысячи ли, разглядев языки будущего пламени.
─ Неужели эта поднебесная так скоро погрузится в хаос? – пробормотал он себе под нос, и в его голосе прозвучала тяжелая задумчивость.
Похоже, темные течения, бурлившие под гладью воды, в конце концов не пожелали оставаться в тени и выплеснули на берег первые багровые брызги.
Он тут же набросал ответное послание, и его почерк был резок и тверд: ─ Всем частям в Северном крае надлежит усилить бдительность. Пристально следите за каждым движением чжурчжэней, и при малейших признаках мятежа немедленно отправляйте вестового голубя, ибо мне необходимо вернуться как можно скорее. Вместе с тем выделите надежных людей и отправьте их на юг для тайного наблюдения за обстановкой в Южном крае. При малейших признаках нестабильности докладывать незамедлительно.
Отпустив почтового голубя в небо, Дуань Линь тяжело вздохнул, ощущая, как к нему подбирается невидимое, но давящее прессом напряжение.
Казалось, время перестало ждать.
Его путешествие на юг должно было ускориться.
Желая поскорее добраться до Цзинчжоу, он решил сменить маршрут. По прибытии в город Яньчжоу он намеревался оставить сухопутный путь и пересесть на речное судно, чтобы двигаться на запад вдоль течения реки.
Впрочем, это сулило и совершенно новый опыт, позволяя воочию оценить величественный размах речных просторов и своеобразную водную романтику, столь отличную от суровых пейзажей Севера.
Время в дороге пролетело незаметно.
Когда перед его глазами наконец предстал живописный и процветающий город, Дуань Линь понял – это Янчжоу.
Из-за древних клятв четырём ванам возбранялось без дозволения покидать свои уделы на границах, и Дуань Линь впервые за всю свою жизнь ступил на землю этого прославленного южного города.
Едва оказавшись внутри городских стен, он тут же оказался пленен пейзажами, столь непохожими на северные. Извилистые водные артерии, густая сеть мостов, белые стены и черная черепица, утопающие в зелени вод, и еле различимые вдали изысканные сады.
По обе стороны оживленных улиц теснились лавки, толпы народа кишели муравейником, зычные голоса зазывал перекрывали друг друга, а мягкий и певучий местный говор разительно отличался от звучной и мужественной речи Северного края.
Воздух был влажным и чистым, наполненным ароматами цветов и речной свежести. По своему благосостоянию город едва ли уступал столице, являя собой во всей красе зажиточность и утонченность плодородного юга.
В отличие от того, как он поступал в Ючжоу или Цзичжоу, Дуань Линь не стал подыскивать постоялый двор, чтобы отдохнуть и поглазеть по сторонам.
Он стремился к прорыву в силе, да и обстановка в стране не терпела промедления, а потому он решил сделать лишь краткую остановку, чтобы собственными глазами увидеть легендарный павильон Ваньлэ, именуемый не иначе как «первой достопримечательностью Янчжоу», а на следующий день нанять речной торговый караван и двинуться на юго-запад, к Цзинчжоу.
Ведя в поводьях Уюнь Тасюэ, он шел по самой оживленной улице Янчжоу среди бесконечного потока повозок и лошадей, где люди шли плечом к плечу, и спустя какое-то время, следуя настойчивым подсказкам прохожих, наконец разглядел вывеску павильона Ваньлэ.
Павильон Ваньлэ целиком оправдывал свою славу. Пятиэтажное здание с резными балками и расписными стропилами блистало золотом и нефритом, являя собой вершину роскоши.
У входа толпилось несколько хорошеньких девушек в ярких нарядах; улыбаясь во весь рот, они сладкими голосами зазывали проходящих мимо путников.
Изнутри непрекращающимся потоком доносились звуки струнных и духовых инструментов, смешанные с хохотом мужчин и звоном чарок – поистине картина разврата и праздности, где слились воедино талантливые мужи, красавицы, богатые купцы и прославленные куртизанки, вполне оправдывая название «Мириады радостей».
Дуань Линь слегка нахмурил брови. От природы он предпочитал тишину и не испытывал ни малейшей симпатии к подобным шумным и пресыщенным развлечениями местам, скорее даже чувствуя к ним некоторое отвращение.
И всё же, поразмыслив, он вспомнил, что истинное совершенствование не ограничивается одними лишь тяжелыми тренировками. Пройти через суетный мир пыли и тлена, сохранить чистоту изначального сердца посреди искушений и безумия, заставить сознание отыскать крупицу «покоя» в этом абсолютном «движении» – разве это не еще один способ закалить и проверить на прочность суровую суть ледяного канона «Сюаньхань Минбин Цзюэ»?
Приняв решение, он уверенно шагнул к павильону Ваньлэ.
Едва заметив необычайную внешность юноши – безупречно белые одежды, холодное выражение лица, но при этом поистине завораживающее изящество, – одна из девиц, чье платье выделялось особой пестротой, тут же с лукавой улыбкой порхнула к нему навстречу, изливая патоку из уст: ─ Молодой господин, добро пожаловать в павильон Ваньлэ, прошу вас~
Дуань Линь бросил на нее спокойный взгляд, не проронил ни слова, лишь слегка кивнул и последовал за ней внутрь.
─ Можете звать меня Хунъянь.
Девушка шла впереди, указывая дорогу, и в ее беглых взглядах сквозило чисто профессиональное кокетство.
─ Вижу, молодой господин здесь впервые? На первом и втором этажах вы можете прогуляться где душа пожелает, послушать музыку, посмотреть танцы. Только…
Она понизила голос, наполняя интонацию предупреждением.
─ На третьем этаже и выше располагаются отдельные покои, снятые самыми влиятельными людьми Янчжоу. Прошу вас, ни в коем случае не поднимайтесь туда просто так, чтобы случайно не оскорбить какого-нибудь влиятельного гостя и не навлечь на себя неприятности.
Дуань Линь кивнул в знак того, что услышал предупреждение.
Тут же вынув из рукава небольшой мешочек с серебряными монетками, он небрежно бросил его Хунъянь, а его голос прозвучал сдержанно, но отчетливо: ─ Благодарю за подсказку, сестрица.
Хунъянь поймала кошель, ощутив его приятную тяжесть, и на мгновение замерла.
В ее обязанности входило лишь дежурное сопровождение и предупреждения – это была ее обычная работа, не предполагавшая никаких чаевых, не говоря уже о столь «щедрых».
Она подняла глаза на Дуань Линя и, заметив его безмятежное выражение лица и чистый взгляд, лишенный даже намека на сальность, испытала удивление, быстро сменившееся симпатией.
Ее лицо озарилось улыбкой, в которой теперь проступило куда больше искренности: ─ Хунъянь премного благодарна за щедрость молодого господина!
─ Иди занимайся своими делами, я сам осмотрюсь, – произнес Дуань Линь.
Услышав это, Хунъянь не стала навязываться, послушно ответила и вернулась к дверям зазывать новых гостей.
Проводив взглядом прямую осанку юноши, растворившегося в толпе, она подумала про себя: «А этот молодой господин весьма своенравен и необычен… поистине занятный человек».
Дуань Линь в одиночестве лавировал среди шумной толпы. Он наблюдал, как сынки богачей разбрасывают золото ради улыбки красавиц; как танцовщицы порхают на сцене под взмахами длинных шелковых рукавов; как литераторы, мнящие себя талантами, качают головами, слагая стихи; как самые разные люди предавались здесь удовольствиям, вели беседы и тонули в этом оазисе наслаждений.
Свет и тень, звуки и краски, жажда и иллюзии сплетались в единый свиток мирской суеты. Пребывая в самом эпицентре событий, словно бесстрастный наблюдатель, он сохранял отстраненность духа, обретая более наглядное и глубокое понимание человеческой природы во всех ее проявлениях.
В тот момент, когда он предавался этому необычному созерцанию, в центральной части зала вдруг раздались чистые и плавные звуки цитры, напоминавшие журчание горного ручья, и мгновенно приковали к себе его внимание.
Вокруг собралось множество людей, и Дуань Линь, не имея возможности разглядеть музыкантшу через плотные ряды зевак, лишь заметил в просвете между телами изящную белую руку, легко касающуюся старинных струн.
С каждым движением ее тонких пальцев рождалась утонченная и нежная мелодия, полная глубоких чувств – столь непохожая на зажигательные боевые марши или суровые протяжные песни северных просторов, она дарила удивительное ощущение весеннего ветерка и южного дождевого тумана.
Дуань Линь молча стоял неподвижно, чувствуя, как окружающий шум словно бы отступает на задний план.
Время незаметно утекало под звуки прекрасной музыки, и наконец, когда последний аккорд стих, в зале еще долго звучало послезвучие.
Вокруг грянули бурные аплодисменты и восторженные крики. Дуань Линь от души присоединился к ним, слегка похлопав в ладоши, а в его глазах блеснуло искреннее одобрение.
─ Ну как? Мастерство игры на цитре барышни Цайхуа – истинная жемчужина нашего павильона Ваньлэ, правда ведь хороша? – раздался у него над ухом знакомый голос.
Дуань Линь обернулся и увидел Хунъянь: она незаметно подошла к нему и теперь с улыбкой заглядывала в лицо, пытаясь угадать реакцию этого столь необычного гостя на здешнюю музыку.
─ Я как раз проводила гостя в отдельные покои и, спустившись вниз, увидела, что вы заслушались, вот и не посмела тревожить, – пояснила она.
Переведя взгляд обратно на барышню Цайхуа, которая уже поднялась, чтобы поклониться публике, Дуань Линь ненадолго задумался и негромко произнес: ─ Звуки цитры очищают душу, это поистине прекрасно. Мелодия плавна и извилиста, поначалу напоминая весенний дождь, орошающий мир тихо и незаметно; затем она обращается в летних светлячков, мерцающих во тьме и скрывающих потаенные чувства; а в финале звучит с чистотой осенних листьев, источая едва уловимую меланхолию… Совершенство техники здесь на втором месте, а подлинную ценность представляет скрытая в ней тонкая страсть, что так гармонирует с природой южных земель.
Дуань Линь с детства питал слабость к музыке, и во всех искусствах – будь то игра на цитре, шахматы или каллиграфия, – за исключением одной лишь живописи, в которой он не смыслил ничего, он достиг немалых высот.
Потому, услышав музыку в южном стиле, он не удержался от комментария. На сей раз он говорил долго и увлеченно, что шло несколько вразрез с его обычным немногословием и холодностью.
Его разбор вовсе не был пустой болтовней ради показухи – он действительно постиг самую суть мелодии, указав на те глубокие эмоции, которые сама исполнительница, возможно, не до конца осознавала.
Прекрасные глаза Хунъянь округлились от удивления и восторга.
В павильоне Ваньлэ она привыкла слышать лишь поверхностные похвалы вроде «великолепно» или «восхитительно», либо напыщенные излияния вычурными фразами, но еще ни разу ей не доводилось встречать человека, способного столь глубоко и точно прочувствовать музыку, да еще и высказать это просто, искренне и без малейшего желания покрасоваться.
─ Не думала, что молодой господин способен услышать столько всего… – в голосе Хунъянь прозвучало искреннее восхищение. ─ Если бы Цайхуа знала, что вы так тонко понимаете ее музыку, она непременно сочлала бы вас своей родственной душой.
Она посмотрела на мягкие складки у рта Дуань Линя, оставшиеся после погружения в музыку, и чувство любопытства к нему в ее сердце лишь возросло.
Этот молодой господин, казавшийся холодным и отстраненным, судя по всему, обладал невероятно чутким восприятием.
─ Просто немного смыслю в музыке, вышло случайно, – слегка покачал головой Дуань Линь, не присваивая себе лишних заслуг.
Отводя взгляд от Цайхуа, он вновь посмотрел на Хунъянь и неожиданно спросил: ─ А барышня Хунъянь, сдается мне, тоже сведуща в этом деле?
Хунъянь слегка вздрогнула, после чего прикрыла рот ладонью, а в ее улыбке промелькнула едва уловимая тень тоски: ─ Молодой господин шутит. Нам, встречающим гостей у входа, откуда знать столь возвышенные вещи? Мы лишь окружены этим шумом целыми днями и наслушавшись научились кое-как отличать хорошее от дурного.
─ И хотя павильон Ваньлэ считается казенным заведением, и все мы, включая меня, продаем лишь таланты, а не тела, все же нам, происходящим из низов, не сравняться с той же Цайхуа, вышедшей из столичной цзяофансы…
Слова ее были наполнены горькой иронией, но во взгляде не было обиды – лишь трезвое принятие реальности.
Глядя на нее, Дуань Линь вдруг произнес: ─ Едва ли. Понимать истинный смысл музыки по одному лишь звуку струн не всегда требует технического мастерства. То, что вы в этом шумном месте сохраняете чистый разум, способный отличать светлое от мутного, уже дорогого стоит.
Эти слова, сказанные без пафоса, прозвучали подобно камню, брошенному в тихую гладь озера, и взметнули круги ряби в сердце Хунъянь.
Она осиротела в раннем детстве, и дальние родственники пристроили ее в этот роскошный дом служить зазывалой у входа.
Проработав здесь свыше десяти лет, приветствуя и провожая гостей, насмотревшись на мишуру богатства и привыкнув к легкомысленному или равнодушному отношению посетителей, разве слышала она когда-либо прежде столь… глубокие слова уважения и признания?
Более того, он сумел разглядеть, что она вовсе не очерствела душой и сохранила тягу к прекрасному и чистому.
Она подняла глаза на Дуань Линя и встретилась взглядом с его глубокими, подобными холодному омуту глазами.
Сейчас холод в них словно отступил, отражая мерцание светильников в зале и отчетливо вырисовывая ее собственное растерянное лицо.
Ее сердце пропустило удар, а щеки слегка запылали.
─ Вы… перехваливаете меня, молодой господин. – Она слегка опустила голову, и ее голос зазвучал тише обычного, выдав легкое замешательство.
Желая скрыть это странное волнение, она поспешно сменила тему: ─ Вы простояли на ногах уже столько времени, не желаете ли присесть в тихом уголке и выпить чашку чая? «Лунцзин свежего сбора» у нас в павильоне весьма неплох.
Дуань Линь собирался было отказаться, ведь он не планировал задерживаться.
Но, взглянув в полные надежды и легкого волнения глаза Хунъянь, вспомнив ее недавнюю тихую грусть и нынешнюю доброжелательность, он проглотил готовый сорваться с языка отказ. Слегка кивнув, он ответил: ─ Что ж, пожалуй. Благодарю вас.
Лицо Хунъянь озарилось лучезарной улыбкой, похожей на солнце, пробивающееся сквозь тучи: ─ Прошу за мной, молодой господин.
Она проводила Дуань Линя в относительно уединенный уголок на первом этаже. Столик стоял у окна и был слегка отгорожен ширмой, что позволяло ощущать атмосферу заведения, не страдая от излишнего шума. Хунъянь лично заварила чай, совершая движения с удивительной плавностью.
─ Прошу вас. Если понадобится что-то еще, просто позовите меня. – Хунъянь аккуратно подвинула чашку к Дуань Линю.
Он взял чашку, чувствуя подушечками пальцев тепло фарфора.
Будучи человеком чутким, он, разумеется, ощущал перемену в отношении Хунъянь – теплоту, выходящую за рамки простых профессиональных обязанностей, искреннюю симпатию и сближение.
Он не испытывал отторжения к этому, напротив, полагая, что встретить столь чистую душой девушку в столь суетном месте – своего рода благая встреча.
И все же он отчетливо понимал, что его статус особый, впереди долгий путь, и все эти случайные встречи останутся лишь преходящим дымом.
Сделав глоток чая, он оценил тонкий и освежающий аромат – чай был отменным.
─ Благодарю вас, сестрица. – Он поставил чашку, и его голос звучал всё так же спокойно, хотя в нем убавилось отчуждения.
Между ними воцарилось странное молчание, лишенное, впрочем, какой-либо неловкости.
За окном шумел огнями Янчжоу, журчали воды каналов, а внутри лилась музыка и доносились голоса людей. Они сидели в этом тихом уголке, словно в собственном уединенном мире.
Хунъянь наблюдала за тем, как Дуань Линь неторопливо пьет чай, и в ее груди росло необычное чувство.
Этот загадочный юноша напоминал холодную северную глыбу льда, случайно упавшую в теплые воды юга, – чуждый всему окружающему, но при этом странным образом притягивающий к себе, заставляющий гадать, есть ли под этой ледяной коркой какое-то неведомое тепло.
А Дуань Линь тем временем мысленно вздыхал.
Это злачное место, мимолетный покой и добрая девушка – всё это было подобно аромату чая в его чашке, что вскоре рассеется по ветру.
Однако его сердце, благодаря этой короткой остановке и беседе, стало еще чуть более цельным. Ледяной канон «Сюаньхань Минбин Цзюэ», казалось, обрел еще большую плавность и прозрачность посреди этой тонкой игры чувств и сдержанности.
Оставив деньги за чай, он поднялся и произнес: ─ Чай прекрасен, благодарю за гостеприимство. Поздний час, я вынужден откланяться.
В глазах Хунъянь мелькнуло едва уловимое разочарование, но, понимая, что удерживать его бессмысленно, она поднялась проводить гостя: ─ Счастливого пути. Надеюсь… у нас еще будет шанс увидеться вновь.
Дуань Линь слегка замедлил шаг и, не оборачиваясь, лишь глухо бросил: ─ Мм.
После чего его силуэт растворился в ночной темноте за стенами павильона Ваньлэ.
Хунъянь стояла у входа, глядя туда, где он исчез, и долго не двигалась.
В руке, казалось, все еще сохранялось легкое ощущение прохлады от его пальцев, случайно задевших ее руку при передаче серебра.
─ Какой же… странный и незабываемый человек, – прошептала она, а на ее губах сама собой заиграла легкая и искренняя улыбка.
Для самого же Дуань Линя эта ночь в янчжоуском павильоне Ваньлэ вместе с девушкой по имени Хунъянь, в чьих глазах читались удивление, восхищение и смутная симпатия, осталась коротким аккордом, тихо затерявшимся среди воспоминаний о долгой дороге на юг.