Скри-и-ип.
Стоило потянуть дверную ручку, как раздался неприятный звук. Я даже не попытался разгладить нахмуренный лоб и шагнул внутрь.
В доме было темно и мрачно — свет никто не включал. Наверное, из-за весенних дождей и того, что помещение долго не проветривали, внутри ощущалась сырость. Я даже подумал, не успела ли где-нибудь на обоях завестись плесень.
Так или иначе, я сунул ключи в сумку и прошёл дальше.
Говорить «Я дома» незачем.
Потому что живу здесь я один.
Всё началось в самый обычный день.
Тогда я поел дома рис с вполне нормальными закусками и отправился в среднюю школу. Кажется, по дороге встретил знакомого. Наверное, мы перекинулись какой-то ерундой.
На уроках я, как всегда, старательно делал записи. То, что три года подряд держался среди лучших учеников школы, а потом поступил сюда, стало результатом именно таких усилий.
После занятий я, как обычно, без каких-либо происшествий вернулся домой.
На обеденном столе лежали бумаги о разводе родителей.
— Мы с папой решили жить отдельно. Прости, что тебе приходится видеть нас такими.
Мама сказала это, поглаживая меня по волосам.
Если вспоминать сейчас, не выглядела она особенно виноватой.
Я огляделся — вещей отца в доме уже не осталось совсем.
Для меня это был совершенно обычный день. А для папы, видимо, последний день в этом доме.
Если бы он хотя бы предупредил заранее, я бы успел попрощаться. В этом смысле всё получилось слишком уж жестоко.
Так я начал жить вдвоём с мамой.
А после поступления в старшую школу стал жить отдельно и от неё.
— Маме ведь тоже нужно немного пожить своей жизнью, правда?
Она сказала это вместе с каким-то совершенно непонятным объяснением.
После этого я почти перестал слышать её голос. Иногда мы связывались через дядю, но обычно всё ограничивалось вопросом, всё ли у неё хорошо. Нормального разговора не было.
И это, если честно, тоже кажется слишком жестоким.
Последнее, что мама сделала для меня, — нашла этот дом.
Я прошёл внутрь и заново оглядел помещение.
Сразу у входа — кухня и гостиная. Есть небольшой холодильник и индукционная плита, так что при желании можно готовить. Разумеется, я этим заниматься не собираюсь.
Дальше — маленькая комната. Я её не измерял, но, наверное, она даже меньше комнаты в общежитии. Впрочем, если нужная мебель помещается, мне хватает.
Я открыл окно, и в комнату ворвался ночной ветер.
Чувствуя, как затхлый воздух понемногу уходит наружу, я направился в комнату.
Вещей там было немного.
Из мебели — пустой стол, деревянный стул и маленькая кровать. На полу башней громоздились прошлогодние учебники и разные книги. Книжного шкафа нет, вот и приходится складывать их так.
Я медленно пробрался к кровати, стараясь ничего не задеть и не уронить.
Положил сумку возле изголовья и рухнул на матрас.
— Хааа…
Вздох вырвался сам собой.
Пока я ехал домой, думал только о том, какое облегчение хотя бы ненадолго сбежать из школы, похожей на тюрьму. И сейчас я всё ещё так считал. Раз уж появился шанс выбраться за ограду, глупо им не воспользоваться.
Но когда действительно приезжаешь в такой дом, ощущения становятся сложнее.
Дом, в котором никого нет, кажется опустевшим. Стоит замереть — и тишина начинает звенеть в ушах. Порой даже мерещится, будто во всём мире остался только я.
В общежитии я ведь тоже засыпаю один.
Здесь даже свободнее — никто не станет ругать меня за то, что я делаю.
И всё равно я никак не мог понять, чего именно не хватает.
…Может, я просто слишком мало спал.
Всю ночь готовился, потом писал промежуточные экзамены и сразу поехал домой. Тело устало, а голова — ещё сильнее. Стоило закрыть глаза, и казалось, что я тут же провалюсь в глубокий сон.
«Может, так и уснуть?»
С этой мыслью я даже не переоделся и просто закрыл глаза.
И ровно в тот момент, когда уже почти начал засыпать.
Телефон зазвонил с таким идеальным таймингом, будто кто-то специально этого ждал.
На этом этапе даже смотреть не нужно, чтобы понять, кто звонит.
Я нащупал телефон у головы и проверил экран. Разумеется, Союль.
Я бессильно усмехнулся: она ни разу не обманула мои ожидания. И сразу принял вызов.
[Алло.]
Я приложил телефон к уху и поздоровался.
Думал, в ответ услышу её привычное игривое «Алло-о?» или что-нибудь подобное.
Но в этот раз ожидания не оправдались.
Из динамика зазвучало… тихое, мягкое пианино.
Эту мелодию я где-то уже слышал. Где именно? Немного покопавшись в памяти, я вспомнил. Если не ошибаюсь, именно её Союль разучивала в тот первый раз, когда пригласила меня заниматься в фортепианный класс.
Короткая пьеса закончилась, и на том конце какое-то время слышался лёгкий шум.
[Алло?]
Наконец раздался знакомый озорной голос Союль.
Я усмехнулся.
[Это ещё что было?]
[Пианино.]
За кого она меня принимает, за идиота?
[Я знаю. Я спрашиваю, зачем ты вдруг позвонила и сыграла мне.]
[А-а. Ты об этом?]
Конечно, об этом. Я ещё не успел возразить, как Союль тихо рассмеялась.
[Причина всё та же. Мы договорились делать всякое парное. Вот я и позвонила своему парню, который сейчас далеко.]
Она сказала это таким тоном, будто объяснять очевидное было утомительно.
Но я смотрел на ситуацию немного иначе. Свободной рукой я потёр лоб.
[Разве смысл не в том, чтобы испытывать острые ощущения, делая всё это тайком от учителей и других учеников? Я сейчас вообще не в школе. Какое же это нарушение?]
[Я-то в школе. Значит, нарушение. Не придирайся по мелочам и просто подыграй своей девушке.]
Ох. Простите за мелочность.
Впрочем, если подумать, для Союль это и правда всё ещё было нарушением. Отношения между парнями и девушками запрещены. Если её поймают на разговоре со мной, дисциплинарные меры коснутся нас обоих. Так что линия опасности всё равно пересекалась.
В этом смысле причин отказываться от игры не было.
Союль, видимо, приняла моё молчание за согласие и хихикнула.
[Что делаешь?]
[Собирался спать, но ты меня разбудила.]
[Так даже лучше. Ещё только семь часов. Уснёшь сейчас — ночью не заснёшь.]
[Я всю ночь учился. Нормально засну. Вообще могу сейчас лечь и проснуться только утром.]
[Хм. Ну да. Я тоже после целого дня за пианино иногда так устаю, что рано ложусь.]
Союль выразила сочувствие до смешного лёгким тоном.
Если подумать, она и раньше говорила, что целыми днями играет и иногда пишет мне перед ранним сном. Похоже, подобное состояние ей действительно знакомо.
Следом Союль спросила:
[А ужин?]
[Не ел. В пятницу вечером пробки, так что я только что приехал.]
[Что? Ты собирался лечь спать, даже не поужинав?]
[А что?]
Я коротко переспросил, и Союль недовольно промычала.
Сейчас сон для меня важнее аппетита. Если от голода не смогу уснуть, выйду и что-нибудь куплю. Но пока такого ощущения нет. Даже если проснусь с пустым желудком, перед домом есть магазин — возьму готовый обед.
В чём проблема один раз пропустить ужин?
[Нельзя.]
Союль заявила это так уверенно, будто прочитала мои мысли.
[Ты ещё растёшь. Нужно нормально и регулярно есть, чтобы вырасти выше.]
[После твоих нравоучений это звучит неубедительно.]
[Ты и раньше так говорил, и сейчас опять начинаешь цепляться.]
Хотя я всего лишь привёл нормальный контраргумент, Союль ответила таким тоном, что было ясно: её это задело.
А затем добавила:
[…Твоя девушка просто переживает за своего парня, дурак.]
«Девушка переживает за парня».
Наши отношения всего лишь временная фикция ради нарушения школьных правил. Ненастоящая девушка и ненастоящий парень. У нас вообще-то нет причин заботиться друг о друге и тем более читать нотации.
И всё же Союль переживает и даже ворчит на меня.
На мгновение мелькнула мысль, что именно так вела бы себя настоящая девушка.
Но, наверное, она просто слишком хорошо вошла в роль. Я решил не придавать этому значения.
[Ладно. После звонка поем и только потом лягу.]
[Хорошо. Молодец.]
Кажется, я начинаю путать её не с девушкой, а с мамой.
Пока я пребывал в лёгком недоумении, Союль заговорила с улыбкой в голосе.
[Тогда иди скорее поешь и спать. Я сыграю одну песню и отключусь.]
Если бы она просто сразу отключилась, я бы поел и лёг ещё быстрее.
Но после того, как меня уже отчитали за придирки, говорить это вслух я не стал.
[Хорошо.]
Союль удовлетворённо протянула:
[М-м~]
А затем сказала:
[В этот раз сыграю то, что захочешь ты. Есть пожелания?]
[Нет. Я ничего не понимаю в пианино и не знаю названий пьес.]
[Можно и обычную песню.]
[Я и обычных песен почти не знаю. Обычно просто включаю на Ютубе что-нибудь фоном, чтобы заглушить шум.]
[Что? Тогда…]
Союль ненадолго замолчала.
[Скажи, что ты сейчас чувствуешь. Я подберу мелодию под настроение.]
Что я сейчас чувствую?
Ну… раздражает, что Союль опять действует как вздумается. Раздражает, что мешает мне спать и заставляет ужинать. Ещё немного непривычно, что она внезапно такая заботливая.
Но сильнее всего остального…
Если выразить моё нынешнее состояние одним словом.
[Одиноко.]
Забавно, но, как и Союль во время прошлого звонка, сейчас я тоже чувствовал одиночество.
Похоже, смешным это показалось не только мне. Союль тоже рассмеялась.
[…Что? Тебе одиноко?]
[Немного.]
[Потому что меня рядом нет?]
[Ещё чего.]
Я тут же отверг предположение. Союль ещё долго тихо хихикала, а потом сказала:
[Хорошо. Тогда сыграю что-нибудь, что прогонит одиночество.]
И начала играть.
В уши потекла очень спокойная мелодия.
Звук растекался, как тихая вода, и был настолько мягким, что меня почти сразу начало клонить в сон.
Тревоги и навязчивые мысли постепенно отступали, а внутри появлялось тёплое ощущение.
Я думал, она выберет что-нибудь бодрое, чтобы развеселить меня. Оказалось, вовсе нет.
Я молча слушал, и чувство одиночества действительно понемногу растворялось — ровно так, как обещала Союль.
Она ужасно упрямая. В отличие от того, как ведёт себя перед остальными, рядом со мной без колебаний показывает резкий характер. Может вспыхнуть из-за ерунды. Постоянно что-то замышляет, дразнит и пытается вывести меня на реакцию.
Но перед пианино…
Она становится пианисткой, которая умеет тронуть чужое сердце сильнее кого бы то ни было.
В тот вечер я снова убедился в этом.