Диалог Такэ и Ава — и всё же мир вертится

Последний день июля. Ради покупки новых плавок Такэда приехал в большой универмаг в тридцати минутах езды на автобусе от дома. В первую неделю августа у клуба ранобэ намечался выездной сбор: турбаза у моря в соседней префектуре, две ночи, три дня, по три тысячи иен с человека. Мисаки через знакомых одноклассников умудрилась снять её задёшево.

В третьем классе средней школы он готовился к экзаменам, в прошлом году ни на море, ни в бассейн не ездил — так что понадобились новые плавки, вот и пришёл.

В отделе купальников Такэда без долгих раздумий выбрал шорты-плавки спокойной расцветки — не слишком броской, но и не унылой, — подходящие по размеру. Мерить не стал: просто приложил к поясу, убедился, что не малы, и повесил на руку. Обошлось в две с половиной тысячи.

Затем он обернулся к примерочной и лениво постучал по раме.

— Эй! Сколько можно ждать? Я уже всё купил.

Штора резко распахнулась, и оттуда донёсся пронзительный вопль:

— Кья-а! Насильник из «Дораэмона»!

Стоявший внутри человек поспешно прикрыл руками обнажённую грудь, изобразив на лице оскорблённую невинность.

— Сдохни, придурок. Ну так что?

Такэда смерил его скучающим взглядом и привалился плечом к стене.

Внутри был Додзима. Додзима примерял чёрные плавки-стринги.

— М-м, никак не найду то, что по-настоящему село бы, — протянул он, покрутившись перед зеркалом.

В примерочной висела целая куча купальников, которые он с собой притащил. Честно говоря, Такэда и сам мог купить плавки в магазине у дома, но Додзима затащил его сюда, в большой торговый центр.

— Да возьми что попроще и пойдём, — буркнул Такэда, разглядывая Додзиму в этих чёрных трусишках.

— …Ах, не смотрите на меня так, Такэда-сэмпай ♥

Додзима принялся кокетливо извиваться, подражая Фумике, — Такэда только сощурился.

— …У тебя, оказывается, кубики на животе.

Додзима залился краской и торопливо прикрыл живот руками.

— С-сам ты скрытый качок!

— Я такого не говорил. Только подумал.

— И что теперь?! У ГАКТа и Такки тоже красивые лица и кубики!

— …Ну, они-то высокие и с мужественными лицами.

У Додзимы же было кукольное девичье личико, маленький рост и худощавое тело. Поэтому проступающие кубики пресса смотрелись… крайне странно.

— …Надо же было так опозориться… Всё, беру такой, чтобы закрывал и верх. Как у Лихти из «Дабл О».

— …Такие же, как у пловцов, в обычных магазинах не продают, по-моему.

Лениво отозвался Такэда на жалобный взгляд Додзимы.

＊

После покупки плавок (цельнокроеного купальника, закрывающего всё, не нашлось) Такэда и Додзима пообедали в итальянском ресторанчике прямо в универмаге.

— Знаешь, а со стороны мы выглядим как парочка на свидании ♥

— Бред говори только во сне. И лучше не просыпайся потом.

— Сам сдохни, очкарик хренов!

…После этого они, разумеется, заглянули в книжный внутри универмага. Книжный был довольно большой, и с ранобэ там было неплохо. Особой цели не было — просто бродили между полками, лениво скользя взглядами по корешкам.

В секции ранобэ как раз вышли новинки MF Bunko J, и они лежали ровными стопками. Лейблы для парней, лейблы для девушек, дальше — BL, ещё дальше — ювенильная порнография.

Остановившись с невозмутимым видом перед полками, где обложки так и пестрели обнажённой кожей, Додзима сказал:

— Интересно, скоро и книги начнут регулировать?

— Регулировать?

— Ну, эроге в последнее время резко ужесточили. Может, и до аниме, манги и романов доберутся.

— А-а. Сначала давят на тех, кто слабее всех сопротивляется, а потом, от этого плацдарма, шаг за шагом — и остальных. Классика.

С кислым лицом ответил Такэда и сунул руки в карманы.

Додзима принялся нараспев декламировать известное стихотворение:

— «Когда они пришли за коммунистами, я молчал, потому что не был коммунистом.Когда они пришли за социалистами, я молчал, потому что не был социалистом.Когда они пришли за профсоюзными активистами, я молчал, потому что не был активистом.Когда они пришли за евреями, я молчал, потому что не был евреем.А когда они пришли за мной, священником, — заступиться за меня было уже некому». Примерно так.

— Стихи Мартина Нимёллера куда только не прикладывают.

— Вот именно.

«Когда они запретили игры с изнасилованиями, я молчал, потому что в такие не играл.Когда они запретили эроге про чистую любовь, я молчал, потому что в эроге не играл.А когда они запретили обычные гаремы, за меня, фаната гаремников, заступиться было уже некому».

— …Хм-м.

— «Когда они запретили эро-мангу, я молчал, потому что не был эро-мангакой.Когда они запретили мангу для девочек, я молчал, потому что не был мангакой для девочек.Когда они запретили мангу для мальчиков, я молчал, потому что не был мангакой для мальчиков.А когда они запретили ранобэ, за меня, писателя ранобэ, заступиться было уже некому».

— …Удобные стихи, ей-богу. Хотя смеяться как-то не тянет.

Такэда криво усмехнулся и снял очки, чтобы протереть стёкла.

— А вместо «они», под которыми в оригинале нацисты, что подставить?

— Сказать прямо?

— …Не, не надо…

— Если совсем прямо — яп…

— Жарко сегодня!

— Если совсем прямо — япо…

— Ну и жара сегодня, а!

— Что с тобой, Рю-кун?

Додзима тихо захихикал, а потом вдруг нахмурился и вздохнул.

— …Ну да. Я понимаю тех, кого воротит от эроге с насилием или с лоли уклоном. Но каким бы низкопробным, антисоциальным и бессмысленным ни был контент, свобода публиковать его должна защищаться по максимуму. Плевать, есть ли у него «защитный эффект», о котором иногда говорят противники цензуры. Пока это не нарушает напрямую права другого человека — публиковать можно всё. Потому что превращение общества, где государство может свободно давить всё, что сочтёт «вредным», в миллиарды раз страшнее любого ущерба от «антисоциальных публикаций». А эти ребята без единого пруфа, что «растёт число сексуальных преступлений» или «вредно для детей», на одном лишь «фу, мерзко» устраивают книжные сожжения и спокойно топчут свободу слова — одну из основ современного общества. Вот кто на самом деле вреден. Для прав детей — и для социума в целом. Источник: история.

— «Источник: история», блин.

Настолько лаконично, что Такэда невольно усмехнулся.

— Лишь бы до перестрелок с цензорами не дошло, как в «Библиотечных войнах».

— А кто знает? Люди иногда оказываются глупее любых ожиданий. Источник: история. И ещё реальность.

После этого они перебрались в секцию манги. Там была небольшая отдельная витрина, где собрали только произведения, по которым вышло аниме. Увидев на ней томик «Кэйон!», Додзима сказал:

— Кстати, я ещё новый том из KR Comics не купил.

И направился к полке новинок, не дожидаясь ответа.

— Эти, ну, «повседневные», что ли? Популярны стали в последнее время, да?

Глядя на книгу в руках Додзимы, спросил Такэда.

— Типа «Кэйон!» или «Лаки Стар»? Что из «Манга Тайм Кирара»?

— Ну да.

Произведения, где не происходит ничего особенного, — герои просто ходят в школу, болтают в клубных комнатах и развлекаются, — в последнее время набирали популярность.

— Я пару таких пробовал. Не понял, что в них смешного.

— Тебе ли, Рю-кун, который день-деньской хихикает в окружении подруги детства и милых кохаев, завидовать. Конечно, тебе скучно.

— Гр-р…

Додзима засмеялся, Такэда скривился. Додзиме он, между прочим, рассказал, что недавно ему признались обе — и Фумика, и Лия. Он совершенно не знал, что делать. Мисаки, как назло, была занята — носилась с подругой из средней школы. А Такэде до жути хотелось хоть с кем-то посоветоваться. И надо же было ляпнуть именно Додзиме! О чём он потом горько пожалел.

— …Ну, у любителей такой манги разные причины. Кому-то просто нравится смотреть на милых и забавных персонажей. Кого-то успокаивает расслабленная атмосфера. Кто-то читает, чтобы не грузить голову. В «Лаки Стар» или в «Клубе геймеров» и «Комитете библиотеки» полно «а-а, знакомая ситуация» моментов — это у многих откликается. А в «Клубничном зефире» или «Повседневности» персонажи не просто милые — это ещё и очень сильная гэг-манга.

— Хм-м…

Даже после объяснений Такэда не вполне проникся.

— А ты сам почему такое любишь?

Додзима на секунду задумался.

— Потому что мир в них добрый.

Ответил он коротко.

— Мир добрый?

На удивлённый взгляд Такэды Додзима продолжил:

— Ага. …Если оглянуться на всю историю, мир никогда не был добр к человеку. И вряд ли когда-нибудь будет. От старости, болезней и смерти не убежишь. Бывают разлуки с любимыми. Бывают встречи с теми, кого видеть не хочешь. Мы всё время стоим на поле боя: раним, и нас ранят, отнимаем, и у нас отнимают.

Додзима говорил это с улыбкой, в которой не смеялись глаза.

— Взять хотя бы рядом: в школе заставляют сидеть на уроках, которые не нужны, противный учитель орёт без причины, навязывают нелепые правила, заставляют подчиняться старшим, которых не уважаешь. Ссоры с родителями и друзьями, безответная любовь, одиночество, травля, тревога за будущее, недовольство обществом… Даже тот, кто со стороны кажется беззаботным идиотом, — и тот живёт с грузом проблем, которые не решить. Я, Фумика-тян, Лия-тян — не исключение.

Додзима улыбнулся — только одним уголком рта.

— Мне кажется, та «обычная повседневность, которая есть везде и которая будет длиться вечно», как её рисуют в этих «повседневных» произведениях, — в реальном мире не существует нигде. Наоборот: каждый день мы все, как герои историй, сражаемся с непобедимым врагом и отчаянно сопротивляемся нелепой, несправедливой реальности. Единственная разница между героем и нами в том, что нам иногда позволяют упасть на колени и остаться лежать.

— Поэтому ты предпочитаешь не истории о героях, которые преодолевают трудности — всего лишь метафору реальности, — а «повседневные» произведения, где нарисована величайшая фантазия — «добрый мир»?

— Ага. Ну и ещё люблю треш, где куча народу дохнет, эротику и чернуху с пустотой вместо смысла.

— Из крайности в крайность!

Не сдержался Такэда.

Затем добавил:

— …Ну, у каждого свой взгляд на реальность и повседневность, я твою мысль в целом понимаю. Только вот одно…

— М?

Додзима склонил голову. Такэда сказал:

— Доброго мира и правда не существует. Но даже если мир не становится добрее к человеку — человек может стать добрее к человеку.

— «Человек может стать добрее»…

— Слушая тебя, я подумал: в мирах «Кэйон!» или «Лаки Стар» наверняка тоже есть несправедливость — просто её не показывают. Есть аварии, болезни, травля, войны. Есть неприятные учителя и одноклассники. Все наверняка где-то что-то терпят. Это, конечно, только мои догадки.

— Фу, ну и противные же догадки.

— Ничего противного. По-моему, это как раз круто. Ради того, чтобы сохранить «обычную повседневность, которая есть везде», все втихаря прикладывают усилия и терпят. Такой вот хрупкий мир, который разлетится вдребезги, стоит кому-то одному сорваться и схватиться за нож. И вот эти усилия и терпение ради его сохранения — это, по-моему, и есть «доброта». Для меня добрее всякого «доброго мира» — человек, который в этом недобром мире всё равно пытается оставаться добрым.

— …………

— И даже в недобром мире можно создать «место, где люди могут быть добрыми». Как моя подруга детства создала своими руками такое место — наш клуб ранобэ. К чёрту достоевщину, где добрые люди из-за своей доброты страдают и гибнут! Если даже Мисаки — не избранная, не особенная — смогла создать маленький рай, значит, каждый может своими руками создать доброе место.

Такэда слегка улыбнулся.

— Когда-то Бугипоп сказал: «Улыбаться — ваша работа». Мол, в этом недобром мире барахтаться, страдать перед лицом нелепой реальности, сопротивляться до конца и в финале улыбнуться — это удел не его, Бугипопа, персонажа из «неповседневной» фантастической истории, который «втайне ото всех сражается с врагом мира», а каждого человека, отчаянно живущего свою повседневную историю. Мир не добр. Но он и не нападает на нас со злым умыслом. Если уж обнажённый мир недобр — нужно просто заполнить его добротой, каждому — своей.

Додзима, выслушав, долго смотрел на Такэду — всё с той же кривоватой улыбкой.

— Ч-чего?

Смутившись, Такэда слегка покраснел.

— Всё-таки Такэда-кун — хороший человек.

— …Не ржи над пафосом в стиле Бугипопа.

— Прости-прости. Кстати, вопрос к хорошему человеку Рю-куну: с кем будешь встречаться — с Фумикой-тян или с Лия-тян?

— …………

Такэда смущённо отвёл взгляд.

— Какой же ты милый, Рю-кун.

Ехидно улыбнулся Додзима.

— Прежде чем рассуждать о человеке и мире, тебе, похоже, есть что разгрести. Поиграл мыслями о больших историях — теперь возвращайся к маленькой, что у тебя перед носом.

— Заткнись… Сам знаю…

Такэда надулся и отвернулся. Додзима смотрел на его профиль тёплым взглядом. Словно на человека, в которого безнадёжно влюблён. Взгляд, полный щемящей нежности.