— Лишь семь дней как весна настала, а я уже два года вдали от дома. Вернусь я позже перелетных гусей, но тоска в сердце расцвела раньше первых цветов.
В Юнцю, на подворье секты Тайпиндао, Чжоу И полулежал на бамбуковой тахте. Лицо его прикрывал старинный фолиант, на обложке которого красовались пять крупных иероглифов: «Комментарии Сянъэр к Лао-цзы».
Книга надежно скрывала его лицо, так что посторонние не могли видеть, в каком унынии он пребывает.
Рядом с тахтой стоял низкий столик длиной около пяти чи. На нем лежали шапка-хуньюань и две стопки бумаги для талисманов. По обе стороны стола сидели двое юных послушников – мальчик и девочка лет двенадцати-тринадцати.
Они сосредоточенно изучали бамбуковую планку с начертанным киноварью талисманом для отведения бед.
Девочка покосилась на Чжоу И и с удивлением прошептала:
— А ведь вода талисманов нашего учителя и впрямь чудодейственна. Пять дней назад старший брат был точь-в-точь живой мертвец, а теперь полон сил.
— Это все потому, что у наставника высокое искусство Дао, — мальчик поднял голову, на его лице заиграло таинственное выражение. — …В ту ночь я проснулся от звука цепей. Гляжу – в комнате старшего брата свеча дрожит, а на бумаге окна две черные тени пляшут. Верно, из самой преисподней быкоголовый и лошадиноголовый стражи явились, чтобы душу забрать. Благо наставник достал Зеркало Истинного Облика Пяти Пиков, воззвал к силам Инь и Ян да сиял им целый час, пока не вернул дух брата в тело. Только тогда тот и очнулся…
— Ой-ой-ой! Больно же!
Оба сорванца схватились за головы. Чжоу И, вооружившись «Комментариями к Лао-цзы», отвесил каждому по увесистому подзатыльнику.
— Вместо того чтобы уроками заниматься, вы тут с потусторонними силами общаетесь? Неужто наставник на такое способен?
Янь Цю, потирая лоб, обиженно забормотал:
— В Поднебесной полно медиумов, сведущих в колдовстве. Взять хоть Божественную Старицу, Достигшую Небес, из сычуаньской секты Хэи – вот она точно умеет с духами говорить. Ся Шу, скажи, разве не так?
— Так, — девочка испуганно вжала голову в плечи. — …Но Божественная Старица – почтенная наставница школы Хэи, называть ее простой ведьмой-медиумом непочтительно. К тому же старший брат просто отравился, и вода талисманов вывела яд.
— …
Глядя на этих наивных глупцов, Чжоу И почувствовал, как горечь немного отступает, и тихо усмехнулся.
Поспорив еще немного и заметив, что старший брат больше не обращает на них внимания, дети снова подсели ближе.
Ся Шу подперла пухлые щечки ладонями, в ее глазах светилось любопытство:
— После той болезни старший брат сильно изменился. В последнее время всё грустит о весне да печалится об осени, так и сыплет стихами.
— И то правда! — Янь Цю принялся подражать Чжоу И, качая головой и завывая: — …«В покоях нет и следа шагов, трава во дворе зеленеет густо. Мох облепил пустую стену, паук оплел все четыре угла». Я даже ходил спрашивать наставника: неужто старший брат намекает, что пора прибраться в додзё да убрать паутину и мох? А наставник назвал меня недотепой и ответил что-то вроде: «Сердце полно чувств от того, что видит глаз, глубокая печаль сплелась в мелодию души».
Янь Цю был простодушен и не понимал скрытого смысла.
— У него на сердце забота, — Ся Шу оказалась сообразительнее. Она спросила: — …Брат, те стихи, что ты читал только что – это твое новое творение?
— Нет, — Чжоу И покачал головой. После переноса в этот мир он чувствовал, что ум его стал острее, но голову часто пронзала тупая боль. Он потер лоб. — …Это написал Сюэ Даохэн из Хэдуна, я лишь слышал их как-то раз.
Младшие принялись шепотом повторять это имя, наморщив лбы. Казалось, они где-то его слышали, но никак не могли вспомнить – это чувство раздражало больше всего.
Только они собрались расспросить брата подробнее, как в дворик донесся негромкий старческий голос:
— Жаль Сюэ Даохэна. Он не сумел разглядеть, что Ян Гуан тщеславен и своенравен. Написав «Оду императору Гао-цзу», он вызвал лишь гнев государя. Даже великий талант не помог ему избежать гибели.
Из-за угла лунных ворот медленно вышел старый даос в серо-белом халате. Лицо его было худощавым, скулы слегка выдавались, а брови давно побелели и длинными нитями спускались к самым глазам. Он шел, поглаживая бороду, являя собой само воплощение даосской мудрости.
Этот почтенный старец и был главой учения Пути Великого Мира по прозвищу Цзяоу-цзы.
— Наставник!
Чжоу И, Ся Шу и Янь Цю – три единственных преемника учения Тайпиндао – почтительно поклонились.
Маленькие послушники тут же оправили шапки и одежды, сложили руки и замерли, растеряв всю свою живость. Добрый и ласковый Цзяоу-цзы был для них высшим авторитетом.
— Ступайте, присмотрите за алтарем и примите паломников.
— Слушаемся, — в один голос ответили Ся Шу и Янь Цю.
Когда они ушли, старый даос отвел Чжоу И в тишину боковых покоев и, взяв его за запястье, принялся внимательно проверять пульс.
Вскоре он открыл сомкнутые веки.
— Пульс ровный, опасности больше нет.
Цзяоу-цзы облегченно выдохнул. Теперь он не старался казаться небожителем – перед Чжоу И сидел обычный старик.
Чжоу И знал истинную натуру своего наставника, а потому ничуть не удивился.
Подворье Тайпиндао находилось на западной окраине Юнцю, на уединенном холме. Вместе с алтарной площадкой и барабанной башней оно занимало не больше семи-восьми му. Помимо Цзяоу-цзы и трех учеников здесь жили еще несколько послушников, которые пока не вошли в круг посвященных. Они получили от наставника талисманы Тайпиндао, но оставались лишь в шаге от истинного ученичества. Остальные были простыми работниками.
Цзяоу-цзы лечил людей талисманами и проповедовал путь добродетели ради всеобщего мира.
Сначала он обрел известность среди простого люда, а затем слухи, передаваясь из уст в уста, превратили его в глазах обитателей цзянху в прославленного мастера из Юнцю.
Такая слава отпугивала мелких разбойников, что было на руку старику. И хотя время от времени забредали настоящие мастера, привлеченные его именем, наставнику удавалось их водить за нос. Так все и шло своим чередом.
Однако…
Чжоу И посмотрел на Цзяоу-цзы и высказал свои опасения:
— Наставник, сейчас все четыре моря кипят, мирной жизни больше нет. Вспомните: во времена ханьского императора Лина Великий добродетельный наставник создал учение Тайпиндао и поднял тридцать шесть отрядов на битву с Поднебесной. История – лучший учитель. Ныне двор посылает войска на подавление мятежников, и если мы продолжим именовать себя «Путем Великого Мира», боюсь… Боюсь, Чжан Сюйто придет со своими полками от гор Чанбайшань прямо к подножию нашей горы Учителя.
Он указал рукой в сторону алтаря.
Учитель и ученик посмотрели туда: над алтарем Тайпиндао вились густые клубы дыма, благовония горели не переставая. Чем смутнее становились времена, тем больше людей искали утешения в вере.
Цзяоу-цзы помрачнел и не сдержался:
— Ян Гуан – бестолковый правитель! Будь он хоть трижды затворником в дворце Цзывэй, хоть ешь он и спи в ожидании смерти – Поднебесная не дошла бы до такого разорения.
Чжоу И лишь моргнул. Что тут скажешь – «Божественный» Ян любил управлять всем лично, и с этим ничего нельзя было поделать.
— Такова судьба, таков рок…
Услышав этот тихий вздох, Чжоу И немного успокоился. Похоже, наставник внял советам: носить имя Тайпиндао дальше было опасно. Но вдруг…
В глазах старого даоса сверкнул необычайный блеск. Поглаживая бороду, он звучно произнес:
— Лазурное небо мертво, Желтое небо должно воцариться. В год Цзяцзы наступит великое благоденствие в Поднебесной.
Эти шестнадцать иероглифов прозвучали подобно грому. Тот, кто не знал наставника близко, в эти смутные времена мог бы принять его за истинного вождя восстания.
Чжоу И ахнул:
— Наставник, вы тоже решили пуститься в пляс? Хотите последовать за Вестником мира?
— Не я, а ты.
— Я?!
Чжоу И ткнул в себя пальцем и затряс головой, как китайский болванчик:
— Не шутите так! Мне еще и двадцати нет, я пожить хочу.
Пять дней назад он, безнадежный студент-художник, заваливший экзамены на госслужбу, с горя немного выпил. А проснувшись – опешил. Куда это его занесло?
Расспросив людей, он понял, что оказался в охваченном смутой мире «Великого Тан» мастера Хуана. В мире, где полно мастеров и легендарных личностей.
Поднимать восстание под знаменем Тайпиндао значило вступить в борьбу и за веру, и за власть. А на что опираться в этой борьбе? Только на красноречие да лозунги про «мертвое небо»?
Цзяоу-цзы ожидал такой реакции:
— Яд просочился глубоко в твои легкие, ты был обречен на смерть. То, что ты вернулся из небытия к жизни – истинное чудо. К тому же ты – ученик Тайпиндао. В разгар смуты это ли не знак небес?
Чжоу И пропускал слова наставника мимо ушей, ни на грош не веря в эти басни. Старик, видя, что обмануть ученика не удастся, вдруг расплылся в улыбке:
— Я основал это подворье не ради подражания Великому добродетельному наставнику. У меня есть истинное наследие.
Чжоу И заинтересованно хмыкнул.
Цзяоу-цзы продолжил:
— В нашем учении исцеление водой талисманов – лишь прикрытие. Снадобья, что пьют больные, готовятся по рецептам из «Тайпинь даньфан». Я нашел этот сборник рецептов, долго изучал его и стал лекарем. Из благодарности к тому, кто оставил это знание, я и создал школу. Но помимо рецептов, был там еще один свиток, в котором изложены глубочайшие тайны воинских искусств. Это учение восходит к самому Лао-цзы, отцу даосизма, к его «Дао Дэ Цзину», и вбирает в себя всю мудрость времен Хань. Оно берет начало в традиции Хуан-Лао, это дар небожителей людям. Обычным стилям боя с ним не сравниться.
Закончив речь, старец невозмутимо погладил бороду, наблюдая за реакцией ученика.
У Чжоу И перехватило дыхание. «Если так, то школа наставника – не простое мошенничество, а наследие южных даосов, уцелевших после разгрома Желтых повязок. Тогда это боевое искусство… Неужели это Великое Искусство Желтого Неба?! Оно ведь ни в чем не уступает четырем великим трактатам!»
Цзяоу-цзы с улыбкой спросил:
— Хочешь учиться?
Мысли Чжоу И лихорадочно неслись одна за другой, и настрой его мгновенно переменился. Теперь он во всем потакал наставнику и, преисполнившись напускного мужества, продекламировал:
— Вестник мира идет от гор Чанбайшань, в красном шелке его расшитой камзол… Раз у наставника есть такая великая техника, чего нам бояться? Раз Вестник мира создал обитель на Чанбайшане, мы создадим ее на горе Учителя. Государь немилостив, смуте пора положить конец. Наставник, восстанем же! Мы идем на бой!
— …