Лес встретил Катру тишиной. Не той спасительной, городской, что прячется за шумом машин, а настоящей — глубокой, как колодец. Огонь костра был единственным живым существом в этом мире, и он же — единственным врагом, отбрасывающим чудовищные тени от коряг.
Катра сидела на сырой земле, подтянув колени к подбородку. Хвост нервно подрагивал, касаясь прелой листвы, а уши ловили каждый шорох. Она куталась в мантию, которую совсем недавно получила в подарок. Сейчас Катре казалось, что этот подарок — единственная броня против холода, подбиравшегося не снаружи, а изнутри.
— Дурацкий костёр, — сказала она в пустоту. Голос прозвучал хрипло и чуждо.
Она ждала, что эхо подхватит слова. Но эхо спало. И тогда Катра поняла, что больше не может молчать.
— Мина.
Имя упало в листву, как камешек в болото. Ни кругов, ни звука.
— Знаешь, я всегда ненавидела, как ты смеёшься. Вот так: «хи-хи» — будто колокольчик разбился. А я сидела рядом и завидовала белой завистью. Ты смеялась, потому что мир был простым. А у меня внутри всё время что-то ломалось.
Она подбросила ветку в огонь. Искры взметнулись к звёздам, которые равнодушно смотрели сверху. Пепельные волосы, пушистые, словно грива льва, рассыпались по плечам. Ярко-зелёные глаза с вертикальными щелевидными зрачками — цвет распространялся по всему глазному яблоку, делая взгляд глубоким и нечеловеческим — следили за пламенем.
— Я злилась на тебя за ту куклу. Помнишь? Ты сломала её, когда тебе было по семь. А я сказала, что это ничего. Но это было «всё», Мина. Тогда я поняла, что ты не умеешь хранить. Ты умеешь только терять. И теряться. Постоянно. Каждую жизнь ты теряешься…
Катра замолчала. Тишина давила на уши. Где-то далеко ухнула сова, и этот звук показался ей смехом. Своим собственным смехом, которого она давно не слышала.
— Сейчас я ищу тебя уже три луны. Три раза лес менял кожу: был зелёным, потом рыжим, а теперь вот… голым. И с каждым днём я всё меньше верю, что найду тебя живой. Но я иду. Знаешь почему? — голос дрогнул. — Потому что если я остановлюсь, то придётся признать, что всё это время я искала не тебя. Я искала повод простить себя.
Она вытянула руки к огню. Когти на руках и ногах чуть блеснули в свете костра — они показывались всегда, когда внутри поднималась опасная волна. Сейчас она была опасна прежде всего для самой себя.
— Ты говорила: «Катра, ты слишком тяжело воспринимаешь всё. С тобой неудобно дружить». А я молчала. Проглатывала обиды, как сухие корки. Но теперь я скажу, раз тебя нет рядом. Я не тяжело воспринимала всё. Это ты была слишком доверчивой ко всему, Мина. Настолько доверчивой, что тебя могло унести первым же ветром. И унесло.
Слёзы не пришли. Внутри было сухо и горячо, как в пепелище. Катра поправила лямку старой глубокой сумки, висевшей на левом плече.
— Я боюсь, — прошептала она, уже не таясь. — Боюсь найти твоё тело. И боюсь не найти ничего. Потому что «ничего» хуже смерти. «Ничего» — это когда тебя никогда и не было.
Костёр начал умирать. Угли тлели красными глазами, а по краям круга уже наступала серая предрассветная муть. Катра закрыла глаза. Губы шевелились сами собой, вытаскивая из памяти последнее, самое страшное:
— А помнишь, как ты уходила в тот вечер в одной из своих жизней? Ты обернулась. Я ждала, что ты позовёшь меня с собой. Но ты просто махнула рукой, будто мы виделись вчера. Будто у нас была вечность.
Она открыла глаза. Костёр умер.
И в тот самый миг, когда последний уголёк щёлкнул и рассыпался в пепел, воздух слева от Катры шевельнулся. Или не воздух. Что-то мягкое, почти неслышное легло ей на плечо поверх светло-серой мантии.
— Ты всегда умела драматизировать, — сказал ветер.
Или память.
Или голос, который она носила в себе так долго, что он стал её собственным.
Катра не обернулась. Её хвост перестал нервно подрагивать и замер. Когти медленно спрятались. Улыбнулась уголками губ — впервые за много ночей.
— Ты права, — ответила она тишине. — Я всегда умела. Это единственное, чему ты меня научила.
А лес молчал. И только где-то высоко, в ещё не погасших звёздах, одна вдруг мигнула ярче — словно кто-то подавал знак оттуда, куда не долетают даже самые отчаянные молитвы.
Катра запахнула мантию плотнее, потянула капюшон на голову, пряча пепельные волосы и кошачьи уши. Встала. Босые ступни бесшумно ступили на холодную землю — привычка, въевшаяся в кровь. И пошла дальше. Потому что останавливаться она не умела. Даже когда ответом была только тишина.