Дни в больнице тянулись медленно, как густой сироп. Я училась заново ходить: сначала просто сидеть, потом стоять, держась за поручни, потом делать неуверенные шаги по палате. Доктор Генри был рядом почти всё время. Он появлялся утром с обходом, днём — проверять капельницы, вечером — просто чтобы поговорить.
— Ты быстро восстанавливаешься, — сказал он однажды, глядя, как я пытаюсь дойти от кровати до окна без посторонней помощи. — Для человека, который провёл год в коме, это почти чудо.
Я остановилась, тяжело дыша. Ноги дрожали.
— Я должна найти сестру. Чем быстрее встану на ноги, тем быстрее смогу это сделать.
Он ничего не ответил. Только посмотрел на меня с каким-то странным выражением — будто хотел что-то сказать, но не решался. Я списала это на усталость.
Прошло ещё две недели. Меня перевели из реанимации в обычную палату. Здесь было светлее, окна выходили в маленький больничный сад, и я могла видеть небо. Настоящее, живое небо. Это казалось мне невероятной роскошью после года полной темноты.
В тот день доктор Генри пришёл ко мне не один. С ним был ещё один врач — пожилой мужчина с седой бородой и внимательными глазами. Его звали доктор Ричардс. Он держал в руках папку с моими анализами.
— Миккаэлла, — начал доктор Генри мягко, присаживаясь на стул рядом с моей кроватью. — Нам нужно поговорить.
Я насторожилась. В его голосе появились нотки, которых раньше не было — осторожные, почти виноватые.
— Что-то случилось? — спросила я. — С Миной?
— Нет-нет, — быстро сказал он. — С Миной всё в порядке. Мы связались с социальными службами в твоём родном городе. Её нашли в тот же день. Она жива, здорова, сейчас живёт в приюте.
Я выдохнула с таким облегчением, что закружилась голова.
— С ней всё хорошо?
— Да. Она в безопасности, — подтвердил доктор Генри. — Но я должен сказать тебе кое-что другое.
Доктор Ричардс шагнул вперёд и открыл папку.
— Миккаэлла, во время твоего лечения мы проводили полное обследование. И нашли кое-что неожиданное. — Он перелистнул несколько страниц. — У тебя опухоль. Она расположена в области сердца.
Я смотрела на него, не понимая.
— Опухоль? — переспросила я. — Но я же чувствую себя нормально. Кроме слабости, конечно.
— На ранней стадии рак может не давать симптомов, — мягко сказал доктор Генри. — Мы обнаружили это случайно, благодаря комплексному сканированию. Это редкая форма, Миккаэлла. Рак сердца.
Я перевела взгляд с одного врача на другого. Они смотрели на меня с таким выражением, от которого у меня похолодело внутри. Я видела такие лица раньше. Когда мама смотрела на горящую спальню. Когда отец бросился в огонь. Это взгляд людей, которые знают, что спасти уже нельзя.
— Я умру? — спросила я тихо.
— Нет, — твёрдо сказал доктор Генри. — Я не позволю тебе умереть. Но есть сложность.
Доктор Ричардс закрыл папку.
— Этот вид рака не поддаётся химиотерапии и облучению. Единственный способ вылечить тебя — пересадка сердца. Мы можем удалить опухоль только вместе с органом.
— Пересадка сердца, — повторила я. — Значит, мне нужно чужое сердце.
— Да. И здесь начинается самое сложное. Твоя группа крови и тканевая совместимость редкие. Ты сейчас шестьдесят третья в листе ожидания по нашему региону.
— Шестьдесят третья, — прошептала я. Это было не просто много — это было почти безнадёжно.
— Но есть и хорошие новости, — поднял палец доктор Генри. — Опухоль обнаружена на самой ранней стадии. Она ещё не распространилась. Мы можем контролировать её рост специальными препаратами. Это даёт нам время.
— Сколько времени? — спросила я. — Год? Два?
Доктор Генри помедлил. Посмотрел на доктора Ричардса, потом снова на меня.
— Точного ответа нет, — сказал он честно. — Это непредсказуемая форма. У некоторых пациентов опухоль остаётся стабильной много лет. У других начинает расти быстрее. Мы будем делать регулярные сканирования и следить за динамикой. Но одно мы знаем точно.
Он взял мою руку в свои. Его пальцы были тёплыми.
— Максимальный срок, который у нас есть — примерно десять лет. Это предел. После этого опухоль прорастёт настолько глубоко, что удалить её будет уже невозможно. Даже с пересадкой. Она затронет сосуды, нервные окончания, клапаны. Операция станет смертельной.
— Десять лет, — повторила я. Это звучало одновременно как вечность и как мгновение.
— Но донор может найтись и завтра, — добавил доктор Ричардс. — И через месяц. И через год. И через пять лет. Мы не знаем. Мы можем только ждать и делать всё возможное, чтобы это случилось как можно скорее.
— А если не случится? — спросила я шёпотом. — Если через десять лет донора не будет?
Доктор Генри сжал мою руку крепче.
— Тогда, Миккаэлла, мы будем делать всё, чтобы продлить твою жизнь настолько, насколько сможем. Но шансов на полное выздоровление уже не останется.
Я смотрела в окно. За стеклом ветер качал ветки старого дуба. Где-то там была Мина. Она ждала меня. Она думала, что я жива и скоро приду. Десять лет — звучит как огромный срок. Я успею вырасти, успею найти её, успею стать старше. Но где-то глубоко внутри меня поселился холодный страх: а вдруг не успею?
— Я согласна, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Делайте всё, что нужно. Я буду ждать. И я буду бороться.
Доктор Генри улыбнулся — той самой доброй, усталой улыбкой, которая стала для меня такой привычной.
— Я знал, что ты так скажешь.
После их ухода я лежала на кровати и смотрела в потолок. Шестьдесят третья в очереди. Десять лет — мой лимит. Никто не знает, когда появится донор. Может быть, завтра. Может быть, через восемь лет. А может, и никогда.
Это как бежать наперегонки с неизвестностью. И я не знала, кто быстрее.
Но я знала одно: я не сдамся. Ради Мины. Ради себя. Ради мамы и папы, которые погибли в том пожаре, но успели сказать, что гордятся мной.
Я закрыла глаза и представила лицо сестры. Её смех, её упрямство, то, как она не хотела учиться готовить. Я обязательно вернусь к ней. Я выживу.
Через час в палату вошла медсестра с подносом. Я посмотрела на таблетки — белые, круглые, в блистере. Доктор Генри сказал, они помогут держать рак под контролем. Я взяла их без вопросов и запила водой.
Каждый день, каждое утро я буду делать это. Пока не найдётся донор. Пока я не смогу снова обнять сестру.
Я должна верить, что у нас получится. Я должна верить, что время на моей стороне.