Прошёл примерно месяц. Точнее, три недели. Пятница. Кровь из носа периодически появлялась, и я решила, что нужно ехать в больницу.
— Я уезжаю, — сказала Микка, затягивая ремешок рюкзака. — На две недели.
— Куда? — спросила Мина, отложив чашку с чаем.
— Навестить приёмных родителей, — я отвела взгляд. Это была частичная правда, так что Микка фактически не обманывала. — Тех, кто присматривал за мной, пока я не нашла тебя. Они давно звали, а я всё откладывала.
— Понятно, — Мина кивнула, стараясь не показывать, что ей грустно. — Передавай привет.
— Конечно. — я старалась не показывать беспокойства и решила перевести взгляд на Миро. Тот уже снова собирался уйти в лабораторию. — Миро, ты там осторожнее. А то сожжёшь дом без меня.
— Не сожгу, — буркнул он и скрылся за дверью.
— Ладно, я пошла. — напоследок чмокнув Мину в щёку, я вышла.
Дверь за мной закрылась, и я направилась прямиком к больнице, написав короткое сообщение доктору Генри:
«Доктор Генри. Я еду в больницу. Кровотечения из носа повторялись ещё несколько раз за эти три недели. Скоро буду. Ждите».
На этом я выключила телефон и направилась в путь.
---
Холл больницы пах стерильностью и кофе из автомата. Микка сжала в руке смятый билет на поезд и толкнула знакомую дверь на третьем этаже. Приёмная ничуть не изменилась: та же секретарша с очками на цепочке, тот же скрипучий пластик стульев, те же плакаты с анатомией человека на стенах, выцветшие от времени.
Доктор Генри Винсент ждал её, стоя у окна. За прошедшие годы в его чёрных волосах прибавилось седины, но взгляд остался тем же — цепким и чуть уставшим. Он всегда выглядел так, будто нёс на своих плечах тяжесть всех пациентов, которые когда-либо проходили через его кабинет.
— Микка. — Он не спросил, как дела, а просто указал на кушетку. — Проходи. Раздевайся до пояса, я послушаю тебя прямо сейчас.
Она хмыкнула, стягивая свитер и оставляя его на спинке стула. Под ним оказалась простая хлопковая футболка, немного великоватая — когда-то она принадлежала Кристе, но Микка её просто забыла вернуть.
— Скучали, доктор Генри? Никакого «Здравствуйте»?
— Здравствуйте, — сухо ответил он, но уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. — Объятия потом. Сначала дело. Дыши глубже. Не разговаривай.
Он приложил холодный стетоскоп к её спине, и Микка вздрогнула от прикосновения металла к коже. Она задержала дыхание по привычке, потом выдохнула, как он учил её много лет назад. В кабинете повисла тишина, нарушаемая только её вдохами, лёгким шелестом его халата и тиканьем настенных часов. Генри водил датчиком по грудине, прислушивался, хмурился, менял положение, снова слушал.
Минута растянулась в вечность.
Наконец он отстранился и снял наушники, повесив их на шею. Взгляд его стал ещё более сосредоточенным, и Микка поняла — он уже что-то услышал. Что-то, что ему не понравилось.
— Носовые кровотечения, — констатировал он, не спрашивая, а утверждая. — Начались в тот день, когда ты мне написала?
Микка натянула футболку обратно, избегая его взгляда. Она смотрела в стену, где висела какая-то таблица с непонятными значениями анализов, и делала вид, что внимательно её изучает.
— Да, где-то с начала октября. Три-четыре раза. Может, пять.
— Сильные? Долго не останавливаются?
— Ну… пара минут. Я просто запрокидываю голову и жду.
— Никогда не запрокидывай голову при носовом кровотечении, Микка. Это базовое правило, я тебя ему учил, когда тебе было одиннадцать и ты умудрилась залить кровью весь коридор, пока бежала на завтрак. — Он раздражённо вздохнул и подошёл к стойке с картами. — Ты наклоняешься вперёд и зажимаешь крылья носа. Пальцами. Не платком, не ватой — пальцами. На десять минут. Я тебя умоляю, запомни это наконец.
— Я помню. Просто не хотелось пачкать одежду. У нас там в доме нет нормальной стиральной машины, а Криста ругается, если я оставляю пятна на её вещах.
Генри остановился и посмотрел на неё так, что было ясно — ситуация не для смеха. Именно этот взгляд всегда заставлял её чувствовать себя маленькой девочкой из реанимации, той, что не могла даже дышать без трубки. Он смотрел на неё так, будто видел каждую её уловку, каждую недоговорённость.
— Микка. — Он сел напротив, положил руки на стол. — Ты приехала ко мне через три города, потратила деньги на поезд, которые ты копила неизвестно сколько, чтобы сказать мне, что просто не хотела пачкать одежду? Рассказывай. Все симптомы. Каждый. Без утайки. Чувствуешь слабость? Одышку? Боли в груди? Отёки на ногах по утрам? Головокружения?
— Иногда кружится голова, если резко встать, — призналась она нехотя. — Но это бывает со всеми, когда резко поднимаешься. И я почти спортсменка. Мы с Кристой бегаем по утрам, я выносливая. Это просто… ну, это просто.
— Почти спортсменка, — повторил Генри с горькой иронией. — С кардиомиопатией. С опухолью. С хронической сердечной недостаточностью. И со статусом шестьдесят третьей в листе ожидания на донорское сердце. «Почти» тут не работает, Микка. Ты себя обманываешь, и это опасно.
Он достал из ящика стола стопку бланков направлений и принялся заполнять их своим мелким, почти каллиграфическим почерком.
— Сегодня ты ложишься в стационар. Я хочу сделать полное обследование: ЭхоКГ, МРТ с контрастом, коронарографию и биопсию тканей. На всё уйдёт примерно неделя. Может, чуть больше, если возникнут сложности с забором материала. Ты готова?
Микка скривилась, представив процедуры.
— Опять эти иглы в паху? Прошлый раз синяк был размером с тарелку, я потом неделю хромала!
— Будет меньше, если не будешь дёргаться и слушать, что тебе говорят, — сухо ответил он, продолжая писать. — Я оставлю тебя в палате, буду приходить каждый день. А пока мы ждём результаты, я хочу спросить тебя кое о чём другом.
Он отложил ручку и посмотрел на неё внимательно, чуть прищурившись.
— Ты нашла её? Сестру?
Этот вопрос прозвучал так неожиданно, что Микка на секунду растерялась. Она уставилась в стену, на диплом доктора Винсента, и почувствовала, как внутри разливается странное тепло. Она кивнула.
— Да. — Улыбка появилась сама собой, тёплая и искренняя. — Я нашла Мину. Она живёт с друзьями в доме у леса на небольшом холме. Мы… мы так много потеряли, доктор Генри. Шесть лет друг без друга. Я боялась, что между нами будет стена, что мы станем чужими, что она будет смотреть на меня как на незнакомку. Но… — Микка замолчала, подбирая слова. — Но мы смеёмся над одними и теми же глупостями. Мы можем молчать вместе, и это не будет неловко. Мы ходим в академию, она учит меня печь пироги, хотя у меня всё вечно подгорает. Мы просто… есть друг у друга.
Она запнулась, сглотнула.
— Я так долго не знала, что такое — иметь дом. Настоящий. Приёмные родители были хорошими, они дали мне кров, заботу, но с Миной… это другое. Это когда ты знаешь, что тебя любят просто за то, что ты есть. Даже если ты проснулась с дурацким лицом и нечёсаная.
Генри слушал, не перебивая. Его пальцы сцеплены на столе, взгляд смягчился.
— Ты ей рассказала? — спросил он тихо. — О своём диагнозе? О том, что ты здесь делала все эти годы? Почему тебя держали в больнице так долго?
Микка опустила глаза, разглядывая свои пальцы.
— Нет. Это лишнее. Мы только начали быть счастливыми, доктор Генри. Мина, её друзья — Миро, Криста, её старшие братья-близнецы Саша и Женя — они такие живые, такие настоящие. У них нормальная жизнь: споры за чаем, ночные посиделки на крыше, они ругаются из-за бытовых мелочей и мирятся через час. Зачем им знать, что у меня внутри бомба замедленного действия? Они будут волноваться, бояться, смотреть на меня с жалостью. А я хочу, чтобы они думали, что я просто обычная шестнадцатилетняя девчонка. Чтобы мы смеялись и ходили в академию, чему-то вместе учились, а не сидели в палатах.
— Ты защищаешь их или себя? — спросил Генри мягко, без осуждения.
— И то, и другое, — честно ответила Микка. — Я не хочу быть для Мины призраком. Мы и так потеряли всех в том пожаре. Она думала, что я мертва. Шесть лет она жила с этой мыслью. Я не могу снова сделать ей больно.
Генри замолчал. Тишина в кабинете повисла густая, давящая. Он вздохнул, медленно и долго, глядя на неё серьёзно и устало.
— Я понимаю твоё желание защитить её, Микка. Правда. Но, чёрт возьми, я уже двадцать лет работаю с детьми, и я видел столько смертей, что мне тошно. И каждый раз, когда кто-то уходит, оставляя близких в неведении, те, кто остаются, страдают сильнее. Потому что они не успели сказать главное. Не успели побыть с этим человеком настоящим. Ты крадёшь у них драгоценное время, Микка. — Он наклонился вперёд. — Время, чтобы побыть с тобой. Чтобы знать, что каждая минута на вес золота. Жить в незнании — не значит жить в покое. Это иллюзия.
Микка сжала край стула, чувствуя, как комок подступает к горлу.
— Я… я понимаю, что ты прав. Я знаю. Просто… страшно.
— Конечно, страшно. Ты не железная, ты девочка. Но ты должна это сделать. — Генри взял её руки в свои — сухие, тёплые, уверенные. — Когда вернёшься, ты расскажешь Мине. Не завтра, не через месяц, не когда «будет удобно». Как только её увидишь. Это не просьба, Микка. Это требование. И как врач, и как человек, который не хочет хоронить ещё одного подростка, который умер в одиночестве из-за своей гордости.
— И что мне ей сказать? — прошептала она. — «Привет, сестра, у меня рак сердца, я скорее всего умру через пару лет, как тебе такие новости?»
— Скажи правду. Просто правду. Без пафоса, без героизма. Скажи, что боишься. Скажи, что хочешь, чтобы она была рядом. Ей будет больно, но это боль честности, а не предательства. Это важнее.
Микка отняла руки и вытерла неожиданно выступившую слезу.
— Я подумаю.
— Нет. Ты сделаешь, — отрезал Генри. — А пока — кровь из носа, ты идёшь в палату. Завтра начинаем. Я распоряжусь, чтобы тебе приносили еду, но только не проси у медсестёр сладкое, помнишь, что оно ухудшает твои показатели?
Она кивнула, шмыгнула носом.
— Помню.
— Хорошо. Давай, иди. Я приду к тебе вечером, проверю давление.
---
Прошла неделя.
Белый лист бумаги лёг на стол перед Миккой. Доктор Генри сидел напротив, в его позе чувствовалось напряжение. Под глазами залегли тени, будто он не спал последние несколько ночей, пересматривая её результаты. Микка смотрела на его руки, на аккуратно сложенные на столе, и ждала.
— Я скажу прямо, — начал он, — потому что врать тебе больше нет смысла. Ты уже не ребёнок и имеешь право знать всё.
Он развернул снимки и положил перед ней — серые, с размытыми пятнами, которые Микка не умела читать, но видела по его лицу, что они не сулят ничего хорошего.
— В прошлый раз, пять лет назад, мы предполагали, что у тебя есть около десяти лет без пересадки и это был максимум. Результаты биопсии, которые мы получили вчера, показали, что опухоль прогрессирует значительно быстрее наших прогнозов. Анализ маркеров роста зашкаливает. На снимках мы видим инфильтрацию тканей — опухоль прорастает глубже, чем мы предполагали. Фракция выброса упала до 35%.
Он замолчал, давая ей время осознать.
— Что это значит по-русски? — спросила Микка, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Твоё сердце выдыхается, — сказал Генри тихо. — Быстрее, чем мы думали. Если ничего не изменится, если мы не найдём донора… — Он покачал головой. — Сейчас перед тобой ещё двадцать три человека в листе ожидания. Терапия, которую я тебе назначал, больше не сдерживает рост. Организм перестал на неё реагировать.
Микка смотрела в окно, где медленно плыли облака, и чувствовала, как подкашиваются колени. Но лицо её оставалось спокойным. Она научилась этому за долгие годы в больнице — не показывать слабость.
— Сколько? — спросила она, переводя взгляд на него.
— Два, может быть, три года. — Генри произнёс это с такой тяжестью, будто сам нёс этот груз. — При условии, что ты будешь соблюдать режим, принимать терапию, избегать стрессов и перегрузок. Без трансплантата — точка невозврата наступит через 24–30 месяцев. Прогрессия уже необратима медикаментозно. Мы можем только замедлять, но не останавливать.
Микка кивнула. В горле пересохло, но она заставила себя улыбнуться.
— Я, наверное, должна сейчас плакать, да? — спросила она хрипло. — Кричать, биться в истерике.
— Ты можешь, если хочешь. Я не буду тебя осуждать.
— Нет. — Она покачала головой. — Я устала плакать. Я уже выплакала все слёзы за те годы, что провела в этой больнице.
Генри протянул ей стакан воды, и она сделала глоток.
— Я выпишу тебя через два дня, — сказал он. — Дом — это лучшее лекарство для души. Но ты должна вести дневник. Давление — два раза в день, пульс — записывай. Любой кашель, малейшая одышка, отёки — сразу звонишь мне. И, Микка, — он замолчал, — ты расскажешь сестре. Ты обещала.
Микка медленно перевела взгляд на его усталое лицо и кивнула.
— Расскажу. Я не хочу, чтобы она узнала правду, когда меня уже не будет.
— Умница, — тихо сказал Генри. — Теперь иди собирайся.
— Доктор Генри. — Она замялась на пороге. — Я… я хочу сначала навестить приёмных родителей. Марту и Томаса. У меня к ним есть одна просьба, семейное дело. А потом я поеду домой. К Мине и остальным.
Генри удивлённо приподнял бровь, но кивнул.
— Это правильно. Но не задерживайся там надолго. И сразу, как приедешь к сестре — звонок мне. Пусть она тоже знает мой номер на всякий случай.
— Хорошо, — сказала Микка, выходя из кабинета.
---
Домик приёмных родителей стоял на окраине города, окружённый старыми клёнами. Его когда-то покрасили в жёлтый цвет, и он напоминал Микке кусочек солнца. Она постучала в дверь, чувствуя, как в груди от волнения начинает колотиться сердце.
Дверь распахнулась почти мгновенно. На пороге стояла Лиза — вихрь светлых волос, веснушек и бесконечной энергии. Ей пару месяцев назад исполнилось тринадцать, и она носилась по дому так, будто у неё внутри работал вечный двигатель. За ней, в глубине гостиной, маячила фигура старшего брата Дэниэла — он уже восемь месяцев как семнадцатилетний, высокий, худой, с вечно насупленным взглядом и привычкой молчать так, что иногда забываешь, что он вообще в комнате.
— МИККА! — завизжала Лиза, повисая у неё на шее. — Ты вернулась! Ой, как я скучала! Мама, папа, смотрите кто приехал! Микка здесь!
— Лиза, дай ей хотя бы войти, — раздался из глубины дома спокойный голос Марты.
Женщина вышла в прихожую, вытирая руки о фартук. Томас появился следом. Они обняли Микку по очереди, и на короткое мгновение она почувствовала себя в безопасности.
— Проходи, — сказала Марта, взяв её за руку. — Ты выглядишь уставшей. Мы как раз готовили ужин. Лиза, прекрати прыгать! Дэниэл, поздоровайся с Миккаэллой.
Дэниэл подошёл медленно, переставляя ноги, как сонный. Он молча кивнул Микке и пробормотал «Привет», после чего тут же отошёл к окну и уставился на улицу. Микка знала, что он не злой — просто такой человек. Внутри у него был целый мир, в который он никого не пускал, разве что иногда позволял заглянуть на секунду.
— Давненько меня не было у вас, но сейчас я приехала на пару дней, — сказала Микка, садясь за кухонный стол. — Мне нужно поговорить с вами. Срочно.
Томас нахмурился и закрыл дверь в гостиную, чтобы Лиза не слышала. Но та, конечно, тут же прижалась ухом к щели, и Дэниэл безмолвно, но твёрдо оттащил её за капюшон.
— Говори, — сказал Томас, садясь напротив.
Микка вытащила из рюкзака стеклянную банку, внутри которой лежали обугленные, почти рассыпающиеся в прах кусочки бумаги и картона. Некоторые были сожжены до черноты, другие — только по краям, с едва заметными контурами лиц и надписей.
— Это наш семейный альбом, — тихо сказала она. — Тот, что был у меня дома до пожара. Я его собирала по кусочкам. Всё, что смогла спасти тогда. Там почти ничего не осталось, но… вы же умеете восстанавливать вещи. У вас талант, особый.
Марта ахнула, прикрывая рот ладонью. Её способность проявлялась в том, что она могла «услышать» историю предмета — её пальцы чувствовали структуру, энергетику материала. Она могла сложить разбитую чашку так, что она становилась целой, если знать, как правильно соединить фрагменты. Томас же работал с бумагой — он мог высушить, выпрямить, снять ожоги, будто вытягивая огонь из волокон.
— Это… это очень сложно, — сказал дядя Томас, рассматривая банку через стекло. — Бумага почти рассыпается, Микка. Нужно время и предельная аккуратность. Но мы попробуем. Ты же знаешь, это наш дар.
— Ваш дар, — повторила Микка с улыбкой. — У вас и у Лизы с Дэниэлом.
При этих словах Лиза, которая наконец-то прорвалась в кухню, засмеялась и щёлкнула пальцами — на её ладони зажглась маленькая искра. В отличие от родителей, её дар проявлялся в слабом контроле над теплом и огнём. Она могла зажечь свечу без спичек, но не больше — ей пока не хватало концентрации.
«Лизина способность похожа на огонь Кристы, но в уменьшенном в несколько раз объёме», — подумала Микка.
— А у Дэниэла какая способность? — спросила Микка шёпотом, хотя он стоял в двух шагах.
Дэниэл повернул голову и ответил сам. Голос у него был глухой, тихий, как будто он привык, что его не слышат.
— Я могу останавливать. На секунду. Не время, нет. Движение. Когда кто-то падает, когда что-то разбивается… я могу задержать это в воздухе. Как будто ловлю момент, а потом отпускаю. Это бесполезно.
— Это не бесполезно, — сказал Томас строго. — Ты спас Лизу, когда она упала с лестницы.
Дэниэл пожал плечами и снова отвернулся к окну.
Микка смотрела на них — на эту странную, молчаливую, но такую тёплую семью — и чувствовала, как внутри разрастается благодарность.
— У меня тоже недавно появилась особенность, — решила рассказать Микка. — Способность, которая появилась около года назад. Я называю её «чёрные путы» — что-то вроде паутины, но тягучей и липкой, как жидкая смола. Она выходит из кончиков пальцев и можно при помощи неё держать, поднимать или что-то похожее делать. — Микка смотрела на руку и сжала кулак. — В академии, в которую я поступила, меня учат пользоваться и управлять моей причудой. Причудами называют эти способности или, как вы их называете, «дары».
— Круто. Круто. Круто, — затараторила Лиза и начала прыгать вокруг меня, у меня даже голова слегка закружилась.
Дэниэл не стал ждать реакции родителей и просто схватил сестру за капюшон и слегка приподнял. Та моментально успокоилась. Затем последовала угроза от тёти Марты, которая появилась с небольшим опозданием:
— Лиза. Хватит. — увидев, что слова дошли с опозданием, тётя перевела взгляд на старшего сына. — Спасибо.
Дэниэл ничего не ответил, лишь отпустил сестру на пол. Та уже успокоилась и перестала скакать.
— Лиза, я тебе потом покажу, как использую свои путы, — обратилась Микка к Лизе, затем перевела взгляд на взрослых. — Спасибо. Если вы сможете восстановить хоть часть альбома… для меня это будет целый мир.
Марта подошла и обняла её, гладя по голове.
— Ты всегда можешь на нас рассчитывать, Миккаэлла. Даже если ты живёшь с сестрой теперь, для нас ты остаёшься частью семьи. Поняла?
— Поняла, — прошептала Микка, чувствуя, как в горле снова встаёт комок.
Она осталась на ужин, слушая болтовню Лизы, наблюдая за молчаливым Дэниэлом, чувствуя тепло рук Марты, когда та наливала суп.
После ужина Марта и Томас посмотрели, что можно сделать с её альбомом.
— Миккаэлла, — позвала тётя Марта. — Мы сделали всё, что в наших силах.
Микка молча подошла и глянула на стол. На нём лежал тот альбом, который всегда был у её семьи. Чёрная обложка, золотые извилины по периметру, а по центру... По центру отпечатки ладоней родителей — мамина розовая, папина — голубая. Они поставили их на своей свадьбе.
— Нам, к сожалению, не удалось восстановить некоторые фотографии, — произнёс дядя Томас, пока Микка листала альбом.
— Ничего, — прошептала Микка, и на глазах начали образовываться слёзы. — Этого достаточно. Спасибо большое. — она крепко прижалась к ним в объятия. — Я и не думала, что получится столько восстановить. Спасибо. Спасибо большое.
— Всегда пожалуйста, — поглаживая её по голове, произнесла тётя Марта. — Если чем-то ещё можем помочь, просто скажи.
— Нет, — покачала головой Микка. — Пока что не надо.
Оставшиеся пару дней прошли весело. Микка даже моргнуть не успела, как уже ехала обратно. К Мине. К друзьям.
И только когда Микка уезжала на поезде обратно к Мине, её пальцы сжали мобильник. Она знала, что сегодня или завтра ей придётся позвонить доктору Генри и сказать сестре правду.
Но пока, глядя на ускользающий за окном жёлтый домик, она позволила себе ещё один вечер тишины.