Четыре года спустя
Четыре года реабилитации — это долго. Очень долго. Особенно когда тебе пятнадцать, а ты всё ещё в больнице. Но я привыкла. Привыкла к утренним обходам, к капельницам, к белым стенам и запаху антисептика. Привыкла к таблеткам, которые пила каждое утро без исключения. Привыкла к ежемесячным сканированиям, где доктор Генри смотрел на снимки и говорил: «Пока стабильно. Отлично, Миккаэлла».
Я научилась ходить заново. Бегать — тоже. Правда, бегала я только по коридорам больницы, но это было что-то. Я даже научилась танцевать — по ночам, когда никто не видел, в пустой палате. Музыки у меня не было, но в голове звучали старые песни, которые мама напевала на кухне.
Тело больше не казалось чужим. Оно снова стало моим. На груди остался длинный шрам от операций — я не стеснялась его, но и не показывала без нужды. Он был моим, не для чужих взглядов.
— Ты сегодня хорошо выглядишь, — сказал доктор Генри, заходя в палату с утренним обходом.
Я усмехнулась.
— Ты так говоришь каждое утро.
— Потому что это правда каждое утро, — улыбнулся он. — Кстати, у меня есть новости.
Я насторожилась. За четыре года я научилась читать его лицо — когда новости хорошие, а когда не очень. Сейчас он выглядел спокойным, даже радостным. Но в глазах — привычная осторожность.
— Говори, — сказала я.
— Мы связались с опекой. После всех обследований и проверок тебе нашли приёмных родителей. — он помедлил, чтобы я осознала. — Добропорядочная семья, живут недалеко от больницы. У них уже есть двое детей, шестнадцать и двенадцать. Они давно хотели взять ребёнка постарше. И они согласны тебя принять.
Я моргнула. Приёмные родители. Четыре года я жила в больнице — это был мой дом. Теперь мне предлагали настоящий дом. Семью.
— А Мина? — спросила я первое, что пришло в голову. — Она где?
Доктор Генри покачал головой, и я почувствовала, как внутри что-то сжалось.
— К сожалению, Миккаэлла, о твоей сестре нам ничего не известно. После того как я связался с социальными службами в вашем родном городе, они подтвердили, что она жива и была передана под опеку. Но дальше следы теряются. Она могла остаться в вашем городе, могли перевести в другой приют, могли усыновить. У нас нет точной информации.
— Совсем ничего? — спросила я, чувствуя, как голос становится глухим.
— Совсем ничего, — мягко сказал он. — Но это не значит, что ты не сможешь её найти. Просто это займёт время. Больше времени, чем мы думали.
Я опустила взгляд на свои руки. Пять лет разлуки — год в коме и четыре года реабилитации. Я не знала, где Мина. Жива ли она вообще — по-настоящему, не на бумаге? Я помнила её десятилетней девочкой, которая не хотела учиться готовить. А сейчас ей уже пятнадцать. Она выросла. Изменилась. Может быть, даже забыла меня.
Но я не собиралась сдаваться. Я уже выжила в огне. Я пережила год комы. Я научилась ходить заново. Я справлюсь и с этим.
— Хорошо, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже. — Я согласна. Когда я встречу их?
— Завтра, — ответил доктор Генри. — Они приедут познакомиться. Если всё пройдёт хорошо, через неделю мы тебя выпишем.
Неделя. Всего неделя, и я покину эти стены. Это казалось нереальным.
---
Встреча с приёмными родителями прошла лучше, чем я ожидала. Их звали Марта и Томас. Он был высокий, с добрыми глазами и лёгкой сединой в волосах. Она — невысокая, круглолицая, с тёплой улыбкой. Они принесли мне цветы. Настоящие, живые. Я не видела живых цветов почти пять лет.
— Здравствуй, Миккаэлла, — сказала Марта мягко. — Мы так рады познакомиться с тобой.
Я не знала, что говорить. Я не привыкла к родителям, которые были живы. Но в их голосах не было жалости — только тепло.
— Я тоже рада, — ответила я тихо.
Томас присел на стул рядом с моей кроватью.
— Мы знаем, что ты пережила. Нам рассказали. Мы не будем давить на тебя или требовать чего-то. Мы просто хотим, чтобы у тебя был дом. Настоящий дом.
Я посмотрела на него, и впервые за долгое время почувствовала, что могу доверять.
— Спасибо, — сказала я.
Марта улыбнулась и взяла меня за руку.
— Ты уже хорошая, Миккаэлла. Просто оставайся собой.