33. Лисандр. Хозяин трофеев
Передача Фобоса почти завершена, и пока что Виргиния держит свое слово. Это хорошо. Это значит, что война не закончится геноцидом на Марсе. Но это всё равно война. Поэтому, чтобы втереть соль в их раны, я устраиваю боевые почести, когда последний корабль Республики покидает луну.
Среди Золотых в их сверкающих доспехах и Серых под их гордыми штандартами идет немощный человек, несущий мой некогда белый плащ. Теперь он потемнел от крови и копоти. Человек так же разрушен, как и плащ. Он ужасно обгорел и похож на восковую скульптуру, которая слишком близко сидела к огню. Это не тот человек, которому я отдал свой плащ. Тот человек мертв. А этот из моего собственного отряда сверла-щупальца. Его шишковатая рука дрожит, когда он возвращает мне плащ. Я накидываю его на руку. Он грязный. Он говорит так невнятно, что я не могу расслышать, что он говорит.
Я наклоняюсь и прикалываю к его мундиру золотую фалеру в виде факела, сжигающего луну. Он смотрит на факел и начинает всхлипывать. Я кладу руку на его не обожженное предплечье.
— Эта боль временная. Твоя слава вечна. Да здравствует Орлоу из Гаммы!
Тысячи людей выкрикивают его имя.
Я мягко произношу:
— Я исцелю тебя. Ты – часть моего дома, а значит, и часть меня. Приходи ко мне, когда поправишься, и ты получишь всё, о чем попросишь.
— Да здравствует Луна, – шепчет он безгубым ртом. — Да здравствует Луна.
У меня на глаза наворачиваются слезы. Я позволяю им течь, прикрепляя фалеру к немногим оставшимся проходчикам, прежде чем продвинуться по иерархии. Все, кто участвовал в битве, получат фалеру. Лишь немногие из них – Золотые, и к ним прилагается благосклонность покровителя – возможность обратиться ко мне в любое время в будущем и попросить о благодеянии. Когда я подхожу к Серым, я целую Маркуса, Деметрия, Кибер и Друзиллу в щеки. Рону не нужна медаль. Он уже дукс. По его словам, новые почести украли бы у людей доблесть.
Есть много Синих, которые заслужили почести, но ни один не заслужил столько, сколько Пита. Кроме того, что она несла службу на Фобосе, когда Светоносец больше не годился для сражений, она превратила его в убежище. Она спасла бесчисленное множество жизней, используя корабль для сбора тысяч раненых и спасательных капсул с поврежденных кораблей Окраины в разгар битвы.
Ей я вручаю Гражданскую Корону. Сделанная из обычных дубовых листьев, она является высшей наградой, которую может дать генерал. В отличие от меньших фалер, ее ценность повышают не драгоценные металлы, из которых она изготовлена, а лишь сама честь ее получения, ведь спасение жизней не имеет цены. Позже ее вытатуируют на голове, чтобы носить с собой всю жизнь. Я испытываю к ней огромную благодарность. Только когда я увидел ее снова, я заплакал по Аяксу. Она знала, что он для меня значил. Я рассказал ей много историй о нашем детстве, когда мы плыли на Архимеде. Она держала меня в своих объятиях, и я чувствовал себя в безопасности, не нуждаясь в том, чтобы быть сильным.
Когда я, наконец, подхожу к Золотым, я с особой нежностью смотрю на несколько десятков новых мужчин и женщин, которые оставили свой след.
— В вас я вижу будущее, о котором мечтали завоеватели, – говорю я им. — Добродетельные рыцари, защищающие права всех Цветов на жизнь в мире, порядке и процветании. Именно вы, Новые Пастухи, будете нести пламя Сообщества. Для вас не будет никаких почестей. Быть Золотым – уже достаточная честь. Вместо этого я возлагаю на вас бремя.
Рон достает лезвия, сделанные на заказ. Каждое с жемчужным полумесяцем на кожаной рукоятке. Я надрезаю щеку напротив их шрамов нобилей, прежде чем отдать им лезвия. Они смотрят на меня так, словно я сам Силениус.
Зал взрывается аплодисментами. Я вижу, как Пита смотрит на Орлоу, Алого, который принес плащ. Несмотря на то, что он обожжен, он хлопает и кричит в почти трогательной радости. На мгновение она выглядит печальной. Неужели она не видит, что я здесь делаю? Она увидит. Они все увидят. После того как я закончу эту проклятую войну.
Завершив церемонию, я возвращаюсь к Рону, и он прикрепляет мой плащ.
То, что было белым, теперь запятнано кровью. Я не поворачиваюсь спиной, как это принято, чтобы посмотреть, дадут ли мне высшую честь, которую может получить гражданин, честь даже выше Гражданской Короны, потому что она может быть дана генералу только по одобрению его войск, – Полевую Корону.
Вместо этого я поворачиваюсь к ним лицом, давая понять, что не заслуживаю почестей. Им это нравится.
Рон произносит мне на ухо ритуальные слова:
— Помни, ты живешь ради павших, ибо по твоему слову они бежали в могилу. Пусть их жертва никогда не будет напрасной.
Голограмма оживает, показывая огромную статую Дэрроу, стоящую на северном полюсе Фобоса. Корабли всех моих главных союзников как один открывают огонь по статуе. Когда его монумент рушится, фигуры, заключенные в руках Дэрроу, наконец-то освобождаются. Кентавры, солнца, орлы, полумесяцы, черепа, золото – все они разлетаются в разные стороны. Мы отпускаем их. А что же с отступающей Республикой? Они смотрят, как падает их кумир.
— Per aspera ad astra[1] – ревем мы.
***
Розовые акробатки кружатся над диванами, расставленными в саду Виктры. Я срываю виноградину с подноса, проходящего мимо слуги, и кладу ее в рот. Я боялся, что меня сочтут слабым за то, что я пошел на компромисс с Виргинией. Это далеко не так. Мои союзники в восторге. Им нет дела до того, что мы позволили врагу отступить. Фобос сам по себе является трофеем, и даже Аполлонию не нравился стиль ведения войны, который требовался для его захвата – хотя именно он был ответственен за большую часть наших завоеваний. Я сэкономил нам год крови и сокровищ, получил вторые верфи для нашей фракции и плацдарм для осады планеты, и всё, что для этого потребовалось, – небольшой компромисс. Я опьянен успехом, но не в настроении праздновать.
— Можешь ли ты расслабиться? – Юлия ау Беллона наливает мне бокал вина из кувшина.
— Разве я не выгляжу расслабленным? – спрашиваю я и отпиваю глоток вина.
— Выглядеть и быть расслабленным – совершенно разные вещи, молодой человек. – Она вздыхает. — Аполлоний поклялся, что вечеринка будет со вкусом, чтобы не обидеть наших пыльных гостей, но, честно говоря, я ожидала, что это означает, что Розовые будут съедобными, – говорит Юлия, косясь на диваны Доминиона. Она ложится на бок рядом со мной, притворяясь, что пьяна сильнее, чем есть на самом деле. — Либо смирение умерило его либидо, либо ты держишь его под контролем сильнее, чем я думала.
Я возвращаюсь к своим мыслям об Аяксе и поправляю окровавленный плащ, а затем потягиваю вино.
— Не могу поручиться за его либидо, но полагаю, что ваша копейщица Паллас быстро становится авторитетом в этом вопросе. Предупреждаю вас. Южный путь – не путь к сердцу Аполлония.
Юлия смеется.
— Проституировать мою копейщицу? Мерзко. Она особенная. Как дочь для меня, правда. – Паллас, одетая гораздо серьезнее, чем на моей вечеринке, допрашивает Гелиоса ау Люкса, и, похоже, ему это нравится. Не хватает его тени, Диомеда. — Паллас любопытна по своей природе, особенно в отношении сильных и простых мужчин. – Юлия смотрит на меня. — Только не тех, кто прилюдно плюет в глаза ее покровителю.
— Я? – спрашиваю я, насмешливо обидевшись.
— Ты. Я финансировала половину этой затеи, а ты отдаешь Аполлонию верфи. Мне следовало бы отравить тебя за это.
— И всё же мы здесь, уютно устроившиеся, как воры, – отвечаю я. — Я обещал Аполлонию верфи...
— В обмен на то, что он станет военным чудом, которым он не был.
— Кто знает это лучше, чем он? – спрашиваю я.
— Цицерон, – отвечает она. — Всё еще дуется?
— Всё еще.
— Хорошо. Маленький идиот. По крайней мере, Аполлоний дуется яростно.
Я бросаю взгляд на Аполлония. Он лежит на кушетке в полном одиночестве, пьет вино из кувшина, а его ноги мнет Алый массажист с руками размером с обеденную тарелку.
— Он не дуется. Он в ярости. Аполлония нельзя наказать или обуздать. Всё, что вы можете сделать, – это последовательно доставлять ему удовольствие, пока он не поймет, что теперь его очередь.
— Полагаю, сейчас, – говорит она. — Иначе он бы исправил свое лицо. – Я киваю. Огнестрельное ранение на лице Аполлония настолько же уродливо, насколько он обычно красив. — Думаю, он единственный человек, которого я когда-либо встречала, у которого внешность всегда соответствует внутреннему миру. Возьмем, к примеру, Кассия. Такой волевой подбородок... – Ее глаза переходят на меня. Я понятия не имею, что она на самом деле думает о Кассии. — Что скажешь?
— Если они попытаются проникнуть на Марс, мы их поймаем, – говорю я. — Гелиос заверил меня. Что касается Дэрроу, он сделал всё возможное.
Я замираю, когда акробатка спускается по колонне из шелка. Розовая останавливается, перевернутая вверх ногами, ее глаза совсем близко от моих. Ее дыхание благоухает гвоздикой и розами.
— Мы разговариваем, – говорю я.
— Я не возражаю, – говорит Юлия. — Давай, выпусти пар.
Я продолжаю смотреть на Розовую, пока она со вздохом отступает назад по шелку.
— Вся моя энергия сосредоточена на этой войне, Юлия. Меня буквально ничего не волнует, кроме нашего дальнейшего пути.
— Это немного патологично и нездорово.
— Они отрубили голову Аяксу, – говорю я. — Люди умирают. Человек, который подарил мне сегодня этот плащ, Алый. Его лицо было наполовину расплавлено. Если бы вы видели его взгляд, его веру. Он верит, что мы знаем, что делаем. Я его не подведу.
Она выдерживает мой взгляд.
— Хорошо. Я тоже устаю от мелочей. Но мне нужна честность.
— Хорошо. Я не отдал вам верфи, потому что в этом не было необходимости, потому что вы не можете настаивать на этом вопросе или забрать их обратно. А если бы они у вас были, вы бы стали слишком могущественны. Марсу всегда нужны две семьи. Одна – с гелием, другая – с военной мощью.
— Значит, это будет Беллона, а я – Августус? – спрашивает она. — Отвратительно.
— Кто выиграл эту битву? Я отдал ему верфи, чтобы отдать вам планету. — У могущественных людей есть особая тишина, когда они понимают, насколько могущественнее они могут стать. Обычно они долгое время ничего не говорят, как, например, Юлия сейчас. — Я знаю, что мы потеряли много кораблей. Я знаю, что вы беспокоитесь об Аталантии. Но Виргиния считает, что мы собираемся обосноваться здесь, возместить наши потери, раз уж у нас есть две верфи. Создадим огромный флот, пока не нападем. Все так делают. Даже Гелиос. Он уже жалуется на это. Я предлагаю шокировать миры. Ударим по ним за три дня. Полный Железный дождь со всем, что у нас есть.
У нее отвисает челюсть.
— Лисандр.
— Если вам нужна планета, вы поддержите меня. Я собираюсь предложить это в конце вечеринки. Я знаю Аталантию. Она не позволит нам стать могущественнее ее. Она вмешается. Так что давайте действовать, пока она еще привязана к Луне. Скорость – наше оружие. Рон говорит, что это возможно. Аполлоний – ядерная бомба, которая вот-вот взорвется. Цицерон жаждет искупления. Окраине не терпится покончить с этим. У нас есть преимущество. Дэрроу там нет. Давайте победим.
— Горация сейчас работает над Дидоной. Если Дидона будет в деле, мы сможем защитить наши фланги от Аталантии. Так что я пойду проверю, в деле ли она. А вы хорошенько обдумайте. Думайте быстрее. Скорость – наше оружие. Давайте сделаем Марс вашим.
Я встаю. Она смотрит на меня.
— Когда ты успел обзавестись такими яйцами?
— Когда мои друзья начали умирать за меня.
Она хватает меня за запястье.
— Это твои союзники здесь рискуют. Окраина, конечно, согласится с этим... ты пытаешься произвести на них впечатление. Единство, я думала, это просто риторика. Нет?
— Юлия. Сообщество не существует без Окраины. Но до того, как Сообщество стало чем-то другим, оно было идеей. Эту идею нам и нужно вернуть. Мы пройдем через это вместе. – Я постукиваю себя по виску и отдергиваю руку.
Спутники Дидоны – более теплые представители ее холодного вида, по крайней мере по сравнению с крепостью изоляционистов Гелиоса – приглашают меня присоединиться к ним на диване рядом с Горацией.
— Итак, золотой мальчик, ты избавил нас от надвигающейся катастрофы, ублажив Августус. Что дальше?
— Именно об этом я и пришел спросить вас двоих.
— Дидона еще не дала мне ответа, – говорит Горация.
— Мы уже знаем, что скажет Гелиос, – отвечаю я. — Но Гелиос не станет задерживаться, если Аталантия придет, когда мы будем захватывать планету. Он просто передаст работу ей. Работа сделана. Так что, если Аталантия придет и поставит перед тобой ультиматум: уходи сейчас или защищай нас, что ты сделаешь?
Дидона внимательно наблюдает за мной.
— Чего ты хочешь, Лисандр?
— Я хочу получить Трон Зари. Я хочу, чтобы Аталантия умерла. Она убила моих родителей, потому что мои мать и отец были реформаторами. – Дидона смотрит на Горацию. Горация кивает. — От Окраины? Я хочу, чтобы твой народ поверил, что вы для нас больше, чем просто полезность. Что мы вместе рискуем и вместе получаем выгоду. Я знаю, что у вас есть вся необходимая пища с Подвязки Деметры. Но я знаю, что вашей цивилизации нужен лучший источник гелия. Лишения не должны быть образом жизни. Я хочу, чтобы марсианский гелий послужил топливом для второй эры процветания на Окраине. Я хочу реформ здесь. – Я киваю в сторону Розовых. — Я хочу, чтобы они были посвящены искусству, а не потреблению. Я хочу больше достоинства. Меньше насилия, больше закона. И я хочу, чтобы мы с вами могли говорить друг с другом напрямую, без тайн и интриг. Только так мы сможем исправить эти миры после войны.
Дидона откидывается на спинку кресла.
— Когда я впервые встретила тебя, то подумала, что ты – маленький коварный говнюк, у которого слишком много амбиций для собственного блага. Ты такой и есть, но всё это не только для твоего блага. Правда?
— Только в моменты моей слабости.
Она бросает взгляд на своих друзей. Один за другим они кивают.
— Значит, так. Если Аталантия придет, мы не убежим. А если Гелиос попытается, то ему придется стать первым в истории императором Доминиона Окраины, бросившим своих на поле боя. – Она наклоняется вперед. — Он скорее съест стекло, чем это будет написано после его имени в учебниках истории.
Горация касается моей руки. Я улыбаюсь ей и встаю.
— Я произнесу речь после ужина. Диомед здесь? – спрашиваю я.
— Рассматривает цветы и не срывает их, как обычно. – Ее спутники почти улыбаются. Я поднимаю взгляд на Розовых акробаток. — Нет. Настоящие цветы. Знаешь, Лисандр, мне нравится здесь Горация, но единственная причина, по которой мы так разговариваем, – это мой сын. Он твой чемпион, по крайней мере, наедине. – Я хмурюсь. Это могло бы одурачить меня. — Не обижай его, пожалуйста. Он гораздо мягче, чем кажется.
Я отправляюсь бродить по садам Виктры в поисках Диомеда. Пока я иду, звезды мерцают на деревьях, и я чувствую удовлетворение. Несмотря на трудности, всё идет своим чередом. С помощью преторианцев, стоящих на страже, я нахожу рыцаря Окраины, склонившегося над голубыми цветами ауры возле бегущего рудника.
— Тебя нелегко найти, – говорю я.
— Не совсем. Я один в саду.
— Мне пришлось спросить у преторианцев. Я даже не знал, что сад простирается так далеко.
— Тебе пришлось спрашивать у солдат или ты сам этого захотел? – Он наклоняется, чтобы рассмотреть пунцовый цветок в форме меча. — Хорошо иметь общий язык с мужчинами. Я ем со своими.
— Я слышал, каждый ужин.
Он указывает на цветок.
— У нас таких нет. Как они называются?
Я замолкаю.
— Побежденный враг.
Его глаза темнеют, и он несколько мгновений рассматривает цветок, прежде чес встать с отвращением.
— Плохое название для заурядного цветка в скудном саду.
— По сравнению с твоим садоводством, должно быть, так оно и есть.
Он поворачивается ко мне с каменным лицом.
— Как твое сердце? Твой друг. Я слышал, его голову вернули сегодня. Ты подарил ему солнечную смерть.
Я хмурюсь, собираясь солгать.
— Болит. Спасибо, что спросил. Ты единственный здесь, кто спросил.
— Как ты думаешь, почему?
— Аякс был мудаком. Никто не оплакивал Тарсуса. Я не уверен, что даже Аполлоний хоть раз вспоминал о нем. – Он ничего не говорит. Я киваю в сторону тропинки, и мы начинаем идти. — Ты говорил обо мне с матерью, – говорю я. Он ждет, пока я продолжу. — Спасибо. Но почему?
Он размышляет.
— Если Окраина и Центр откажутся быть союзниками, похоже, мы неизбежно станем противниками. В любом случае я думаю, что предпочтительнее иметь дело с тобой, чем с Аталантией.
— Твой отец и твой наставник – оба изоляционисты, – говорю я.
— Да. – Он кивает в сторону вечеринки. — Наш уклад на Окраине старше, чем у вас. Из-за этого у нас более древние поговорки. Старые предубеждения. Гелиос считает, что мы можем сжечь мосты за собой. – Он поднимает брови. — Центр всегда будет могущественнее, чем Окраина. В войне мы никогда не сможем победить, мы можем только сделать так, чтобы она не стоила вашего времени. Короче говоря, ты, похоже, делаешь то, что говоришь. Я всегда делаю то, что говорю. Я думаю, это важно.
— Я тоже. Я сказал, что Марс должен пасть. Я говорил серьезно. Сегодня вечером я собираюсь предложить запустить Железный дождь как можно скорее. Я хотел бы иметь возможность сказать, что мы с тобой договорились пасть в авангарде. Я со своими преторианцами, ты со своими...
— Лисандр, у тебя кровь. – Я проверяю свои раны. — Твои глаза.
Когда я протираю глаза, мои пальцы наливаются кровью, а глазные нервы ноют тупой болью. Нет. Нет, не сейчас. Только не так. Диомед собирается позвать на помощь. Я останавливаю его.
— Кибер? – говорю я.
Пауза.
— Отойди, ау Раа, – шепчет Кибер.
Диомед подпрыгивает, когда Кибер выскальзывает из тени.
— Кибер, я отравлен. Это «Плач». Позови Рона. – Кибер замирает. Она знает этот «Плач». — Кибер.
— Она ушла, – говорит Диомед. — Что я могу сделать?
Боль с каждой секундой становится всё сильнее. Я едва могу держать глаза открытыми. Это вино, которое налила Юлия? Виноград? Цветок в саду? Аталантия. Это должна быть Аталантия. Боль распространилась на позвоночник. Я сгибаюсь, как старик.
— Что я могу сделать?
Боль теперь в ногах и яйцах. Это как давление, сделанное из огня. Я сажусь и стараюсь оставаться как можно более неподвижным. Я едва могу дышать. Вечеринка вдалеке становится всё более размытой.
— Держи их вместе, – шепчу я. Я не слышу его ответа, мне так больно. В висках сверлят буравчики. Я тянусь к Мысленному взору. Октавия говорила, что Мысленный взор может остановить распространение яда по телу, но я не знаю, как его использовать. Я пытаюсь почувствовать свое тело, замедлить сердцебиение, но всё, что я чувствую, – это агонию и одиночество. Я знаю, что это от Плача, но не могу избавиться от бездны, разверзающейся внутри меня. Она поглощает меня, пока я не чувствую ничего, кроме боли и печали.
Я один в яме. Мальчик. Всхлипывающий. Я хочу умереть. Я хочу умереть.
[1] лат. — Через тернии к звёздам