38. Дэрроу. Табула раса
Регулус аг Сан – многословный, грубый, безумно умный человек с многослойными и переменчивыми планами. По прозвищу Квиксильвер, он, прежде всего, осторожный человек. Полтора десятилетия спонсорства Сынов Ареса привили ему эту добродетель, если он не обладал ею до встречи с Фичнером. Наш корабль сканируют на предмет атомики и еще неизвестно чего, пока он выруливает в ангар под одним из крупных кратеров астероида.
Когда дверь корабля открывается и разворачивается трап, я спускаюсь один. Позади меня звучит музыка Севро. Несмотря на радушный прием, я ожидал, что выйду к фаланге автоматчиков. Вместо этого Маттео ждет в одиночестве. Он выглядит неуместным в мрачном ангаре, больше подходящем для роскоши венерианского двора или высокопоставленного лунного симпозиума, чем здесь, на разломе между цивилизациями.
— Дэрроу, мой добрый друг, мой борец. Снова вернулся из мертвых.
Я думал, что назову его дезертиром. Но я не могу сердиться, только не на Маттео. Может, Лорн и научил меня убивать, но Маттео был моим первым учителем в жизни после шахт – и во многих отношениях самым важным учителем. Он научил меня быть Золотым.
Когда я подхожу к нему, чтобы пожать ему руку, он широко разводит руки и обхватывает меня за талию. Я позволяю своим рукам обхватить его плечи и целую его макушку. Его волосы, ставшие темнее, пахнут жасмином.
— Как ты? – спрашивает он, когда мы размыкаемся. — Нам столько всего нужно наверстать.
— Прости, Маттео. Но у меня нет времени...
— У тебя больше времени, чем ты думаешь, – говорит он. Я хмурюсь. — Как ты?
— В отчаянии. Но ты это знаешь.
— Призраки обычно такие. Мертвые никогда не возвращаются без причины. – Он перевел взгляд на корабль. — Красивый корпус. Я восхищен мастерством. Но что вы с ним сделали? Он выглядит как ботинок нищего, сшитый из одних добрых побуждений.
— Налог на выезд с Меркурия, – говорю я. — Харнасс починил его, как мог.
— Мерзкая работа.
— Ну, он же военный инженер. Скрепки для швов, знаешь ли.
— Я имел в виду Меркурий. – Он вздыхает с глубоким сочувствием. — Я не могу представить, с какими ужасами ты столкнулся. – Маттео осматривает мои израненные конечности, мою обгоревшую и обглоданную солнцем кожу, мои свежие шрамы. Вместо того чтобы отвести взгляд, как это делают многие, чтобы сохранить образ неуязвимого Жнеца, он восхищается моими несовершенствами, анализируя раны, чтобы понять мою историю и еще больше любит меня за них. Хотя, я вижу, что ему не нравится борода.
— Я сожалею о Меркурии, Дэрроу. Что ты не получил подкрепления из-за промахов сената. Я скорблю о Свободных легионах. – Маттео протягивает руки и берет мое лицо в свои ладони. Я пытаюсь отстраниться. Он не отпускает. — Я скорблю по Теодоре.
Что-то в его глазах заставляет меня смягчиться. Может быть, потому что он видел меня в юности, после смерти Эо, в самом гневе. Может, потому что он учил меня танцевать, когда я был всего лишь новорожденным Золотым жеребенком на стероидах. Может быть, потому что я смотрю на него и чувствую, что меня видят.
— Всю свою жизнь Теодора была желанной, а не ценной. Ты ценил ее, и она любила тебя за это. Я никогда не встречал Розовую, столь чистую в своей преданности. Она была находчива, умна, но больше всего она находила удовлетворение в служении тебе, а затем Республике в качестве ее великого мастера шпионажа. Истинное удовлетворение сочеталось с целью. То, что ускользает от многих из нас. Она была героем нашего Цвета. Все свободные Розовые славят ее имя. Для нее было честью служить тебе, а для меня – знать ее.
Реквием застает меня врасплох.
— Я скорблю по Орион, – продолжает он, и я вздрагиваю. — Она была падающей звездой, и пройдет не один век, прежде чем человечество увидит еще одну такую же. Я скорблю по Александру. Я знаю, что ты взял его в долг перед Лорном и полюбил его несмотря на то, что видел в нем многое от себя. Он был лучшим Золотым своего поколения, но он решил создать себя по твоему образу и подобию Алого, и ему это удалось. Когда волны обрушились на Тихе, он доказал, что жил ради большего.
Мой голос замирает.
— Ты знаешь об этом?
Он кивает.
Слезы наполняют мои глаза, непрошеные, нежеланные. Всё во мне желает ожесточить сердце против боли. Вместо этого я позволяю себе эту боль, и, позволяя ее, я чту память мертвых вместе с Маттео и чувствую, что их свет был замечен. Не только мной, но и этим человеком, который знает мою историю и истории тех, о ком я заботился. То утешение, которое я думал найти в Севро, я нашел в Маттео.
— Я скорблю по Танцору.
Я не издаю ни звука, но, услышав имя нашего старого друга на устах Маттео, я снова становлюсь мальчиком. Я вижу, как Танцор курит сигарету, наблюдая за тем, как мы с Маттео отрабатываем манеры Золотых. Я вижу волнение Танцора, когда прожевываю перед ним карту с серпом во время нашей первой встречи. Его отцовскую заботу, когда я садился в шаттл, отправляющийся в Училище. Его страх, когда он захлебнулся собственной кровью в День Красных Голубей.
Сейчас я скучаю по Танцору больше, чем по своему отцу, даже больше, чем по Эо. Они были частью моей первой жизни. Танцор подарил мне вторую.
— Я никогда не встречал более искреннего духа, чем Танцор, – продолжает Маттео. — Он родился прокаженным среди угнетенных и стал принцем людей. Он был добродетельным и правдивым, таким, каким и должен быть мужчина. Он был упрям, иногда наивен, но никогда не глуп. Он обожал тебя, мальчика, которому мы помогли стать мужчиной. Он обожал и мужчину тоже, даже если иногда ему приходилось вставать у тебя на пути.
Я киваю. Это всё, что я могу сделать.
— Больше всего я скорблю по Севро...
— Дурной тон, – бормочет Севро. — Скорбеть по тому, кто еще не умер.
Глаза Маттео расширяются, когда он видит Севро, спускающегося по трапу нашего корабля. Очевидно, Маттео и Квик знают не всё.
— Извините, опоздал. Нужно было помыть посуду. Но мы пришли за металлом, Маттео. Не трахаться. Не плакать. За металлом. Так что, если не возражаешь, проводи нас к своему мужчине. – Он смотрит на меня. — Один из нас торопится.
***
Мы входим в кабинет Квиксильвера и оказываемся на улицах Луны. Сам кабинет скрыт за голограммой в натуральную величину. Севро бормочет себе под нос, наблюдая за мелодрамой.
Голограмма показывает толпу Низших Цветов, марширующих по улицам Луны, размахивающих знаменами и цепями. Небоскребы и парашюты заслоняют небо. За кораблем тянется огненный след. Луна сразу после Дня Красных Голубей охвачена пьяным, извращенным разгулом. Толпа поет «Запретную песню» и ликует, когда мимо проносятся гравибайки, волоча за собой рваные останки Серебряных. Многие представители деловой касты носят эмблемы «Сан Индастриз», но не все.
Я мельком вижу Квиксильвера сквозь голограммы. Он парит над изображением толпы. Мужчина крепкий, лысый, высокомерный и задиристый, как всегда. На нем черное кимоно, расшитое зеленым, и светящиеся тапочки.
— Я думал, что утешусь тем, что все они теперь голодают, променяв Республику на шайку маньяков, девиантов, клонов, Скелетов, Гриммусов и, что хуже всего, социалистов, – говорит Квик, когда я прохожу через толпу бунтовщиков. Севро не следует за мной вглубь комнаты. Он остается у входа в кабинет, где прислоняется спиной к стене, глаза его беспокойны и высматривают опасность. — Я не чувствую удовлетворения. Если и чувствую, то... ничего.
За хмурым взглядом Квиксильвера следует минута молчания.
— Конечно, я задаюсь вопросом, что я мог бы сделать по-другому. Я знаю, Дэрроу, это твой постоянный рефрен. Разница между мной и тобой лишь в том, что ты винишь себя, а я знаю, кто виноват на самом деле: толпа.
Он смотрит на толпу сверху вниз так, словно это муравьи, испортившие ему пикник.
— Так вот чем ты занимаешься целый день, – говорит Севро.
— Ах, нет ничего лучше сарказма от незваных гостей, – отвечает Квик. — Знаешь, с этой бородой ты действительно похож на своего отца, Севро. Для вашей же безопасности, пожалуйста, воздержитесь от любого насилия. Я не обязан был пускать вас двоих на борт. Помните об этом.
— Уверен, ты еще не раз напомнишь нам об этом, – говорит Севро. — Когда сойдешь с креста.
Мы с Маттео обмениваемся улыбками. Севро и Квик всегда были ублюдками по отношению друг к другу, но Квик мирится с Севро, как будто он его сын-паршивая овца. Он знал Фичнера с тех пор, как Севро был ребенком, и наблюдал за его взрослением издалека. Севро всегда носил обиду из-за Серебряного. Он считает несправедливым, что он живет с деньгами, а человек, сделавший всю работу, его отец, умер.
Он не ошибается, но мне кажется, что он не замечает, как никому другому не сходит с рук разговаривать с Квиксильвером так, как ему.
Квиксильвер ускоряет сцену, скучая. Толпа проносится мимо, а затем улицы, люди и их песни растворяются в цифровом дыму. Его тапочки тускнеют, и он спускается на пол.
Кабинет Квика просторен, но обставлен скромно. Пол из зеленого камня. Из почти непрозрачного окна открывается вид на сад. Остальные стены заполнены экранами, передающими необработанные данные. Кроме одного за письменным столом. Эта стена заполнена реликвиями прошлого. Среди древних копий и табличек есть несколько предметов, которые я узнаю, в том числе черный шлем с гребнем в виде звезды.
Квиксильвер теребит свой загадочный перстень с золотым глазным яблоком в центре, который он носит с тех пор, как я впервые его встретил. Я позволяю ему осмотреть меня.
Если Севро – его паршивая овца, то я – его золотой сын.
— Дэрроу. – Он протягивает свою руки и берет меня за обе руки. — Мой мальчик. Боги. Меркурий. – Он выдыхает. — Я сожалею о твоих солдатах. Они все были патриотами. Героями. Толпа не заслуживает их жертв. Но где же ты был?
Маттео поясняет:
— Мы наблюдали за приближением Архимеда с тех пор, как вы вошли в Пояс. – Я поворачиваюсь. У них, должно быть, очень длинные глаза. — И мы знаем, что Кавакс послал Кассия со свежим корпусом, чтобы помочь тебе сбежать с Меркурия, но где вы были в промежутке?
— Я застрял на одном из «Марчеров», – говорю я.
— База «Икар»? – хохочет Квиксилвер. — В самом деле? Боги, это вызывает у меня ностальгию. Помнишь, как мы отправляли команды на строительство этой чертовой штуки, Маттео?
— Как я могу не помнить? Ты часами бродил по пентхаусу и твердил, что Фичнер слишком дерзок. Что Вотум увидит строительные ялики и сдаст нас преторианцам.
— Ах, старые добрые времена. – Глаза Квиксилвера блеснули. — Это было по-настоящему захватывающе. Спартанская обстановка, однако. Приятного было мало.
— Это было... познавательно, – говорю я.
— И чему же ты научился?
— Перспективе.
— Перспектива, да? Знаешь, я как-то подслушал, как Магнус ау Гриммус сказал твоему старому компаньону Року, что потеря армии сделает человека либо философом, либо самоубийцей. Рад, что ты выбрал другой путь, нежели Фабий.
— После этого мы отправились на верфи Венеры.
Квиксильвер и Маттео смотрят друг на друга и смеются.
— Это был ты?
— Технически, это был он. – Я киваю Севро.
Они хмурятся. Значит, они не знают об аукционе. Севро смотрит на меня, и становится ясно, что он не хочет, чтобы они знали. Он смущен.
— Если вы знали о нашем приезде, то, вероятно, знаете, почему мы здесь. Виргиния прислала еще пять кораблей. Кто-нибудь из них добрался?
— Нет. Но агент твоей жены была предельно откровенна с Маттео. Она считает, что спасение Республики лежит здесь, с нами, – говорит Квиксильвер.
— А это так? – Я оглядываю комнату. Данные, возможно, передаются на древнем мандаринском языке. Не могу понять, что к чему, но продолжительность нашего путешествия с Маттео на лифте до кабинета Квиксильвера была достаточно долгой, чтобы я догадался, что он выдолбил весь астероид. Титанические усилия. Может быть, Виргиния все-таки была права, и астероид заполнен верфями и новыми военными кораблями. Однако какое-то предчувствие подсказывает мне, что здесь размещено что-то еще. Но что?
— Пойдем, – говорит Квиксильвер. — Давайте присядем, если мы собираемся злиться друг на друга.
Он ведет нас в утопленную гостиную с разложенными на полу подушками и капающим с потолка нептунианским дождевым столбом. По форме он напоминает каплю, сделанную из алмазов, которые дождем сыплются на эту далекую сферу. Севро не сидит на подушках вместе с нами. Он сидит на краю гостиной и наблюдает за нами.
— Севро, садись с нами, – говорит Квиксильвер. — Что бы ни случилось с тобой на Луне, я не виноват. Ты это знаешь. Мы с тобой друзья. Давай сядем и поговорим как есть. – Севро излагает ему суть. Квик бросает на меня обеспокоенный взгляд. — Хорошо. Что ж. Тебе пришлось нелегко, парень. Тяжелый забег. Поступай как знаешь. Ты имеешь на это право. – В его глазах появилось озорство. — Так принято в Республике Виргинии, не так ли?
— Если уж на то пошло, она проявила сдержанность, – говорю я. — Особенно с тобой.
— Умоляю. Если бы она послушала меня, «Вокс» был бы разгромлен много лет назад. Если бы она обращалась с ними так же жестко, как с моими Серебряными, от Сообщества остался бы лишь пепел. И ей не пришлось бы посылать сюда своего мужа, чтобы он тащил меня обратно на бойню.
— Я пришел не для того, чтобы тащить тебя. Я пришел поговорить.
Он скептичен.
— Итак, поговорим.
— Республика может не прожить этот год без твоей помощи, – говорю я. — Фобос пал перед альянсом Окраины и Лисандра. Они могут запустить Дождь на планету в любой день, если уже не запустили. Не говоря уже о том, что Аталантия ждет своего часа, блокируя Луну. Миллионы людей уже умерли от голода. Нам нужны все оставшиеся у тебя корабли и оружие, иначе мечта всей нашей жизни погибнет. У тебя есть причины злиться на меня, на Виргинию. Я не всегда был лучшим партнером и не давал обещанных результатов. Я не обладаю дальновидностью, как Фичнер. Как и тонкостью. Но мы вместе начали эту войну и вместе должны ее закончить. Я всегда прикрывал твою спину, Квик. Мне нужно, чтобы ты прикрыл мою в последний раз. Дай мне оружие, чтобы я смог бороться.
Он отпивает виски и смотрит на Маттео.
— Очень хорошо сказано, но кто сказал, что у меня есть оружие?
— У Виргинии есть твои книги, – говорю я. — От твоего старого логоса.
Бровь выгибается в сторону Маттео.
— Наш незавершенный проект. Я, кажется, сказал нанять команду?
— Я нанял троих.
— Вот дерьмо. Вот к чему мы пришли.
Я давлю на него.
— Мы знаем о металле и материалах, которые вы припрятали. Какой бы флот или оружие вы ни построили в тайне, здесь они ни к чему. Я пришел попросить тебя одолжить мне ваши корабли. Позвольте мне использовать их. Дайте мне оружие, необходимое для окончания этой войны, и я ее закончу.
Квиксильвер вздыхает.
— Боюсь, мы не можем этого сделать, Дэрроу.
— Не можете или не дадите? – спрашивает Севро.
— И то, и другое, на самом деле.
— Это не совсем так, – говорит Маттео.
Квиксильвер пристально смотрит на него, потом улыбается мне.
— Послушай, Дэрроу. Дело не в том, что я больше не верю в тебя. Я просил тебя сдвинуть горы, и ты это сделал. Я просил тебя развязать войну с небесами, и ты это сделал. Черт, мертвые боги следуют за вами по пятам, мои мальчики. То, что ты выжил на Меркурии, то, что ты нашел дорогу сюда... – Он качает головой с искренним и безоговорочным восхищением, которое меня тут же возмущает. — Этого достаточно, чтобы заставить старого нигилиста снова поверить в героев. Я верю в тебя, Дэрроу, по крайней мере в то, что вы с Севро будете сражаться до последнего. Но Золото снова поднимается. Силы Аталантии множатся с каждым днем. Луна – тот самый Луна, которого, как ты помнишь я сказал, мы должны были убить, – вновь пробуждает их дремлющий моральный дух и завоевал Окраину под свое знамя. Даже с учетом последних событий наше дело близится к завершению.
— Последних событий? – спрашиваю я.
Он не обращает на это внимания.
— Если быть до конца честным, я больше не верю, что у народа есть воля к победе. На самом деле я вообще больше не верю в людей.
— Ты никогда не верил, – обвиняет Севро.
Маттео пристально смотрит на него.
— О, так же, как и ты? – Квиксильвер смеется. — Тогда скажи это. Заяви, что сила Республики – в народе. – Квик ждет, но Севро только хмурится. — Нет? Видишь. Люди полагаются на узкий, острый край. Народ. Вы двое. Свободные легионы. Люди просто сбиваются в кучу, скулят и ждут. Ты тоже ненавидишь людей, Севро. Ты считаешь их слизняками. Когда они хоть раз обращались с тобой достойно? Когда они хоть раз прикрывали твою спину? Всё, о чем ты заботишься, – это твоя жена. Твои дети. И знаешь что? Это нормально. Это естественно. Справедливо. Но не веди себя так, будто я хуже тебя. Ты бросил Свободные легионы. Оставил Дэрроу гнить раньше меня. – Севро стыдливо опускает глаза. — Я ушел только после того, как люди вернули мне дар свободы на конце копья.
Настала очередь Маттео опустить глаза. Квиксильвер откидывается назад и ставит ноги на дождевую колонну, которая, если ее продать, могла бы прокормить двадцать лагерей ассимиляции в течение десяти лет.
— Квик, ты можешь сучить и стонать сколько угодно, но ты не сможешь прятаться здесь вечно, – говорю я. — Если Золотые уничтожат Республику, думаешь, они не станут охотиться на тебя? Аталантия пообещала Цереру тому мужчине или женщине, которые вернут тебя или Маттео, в качестве ее игрушек. Когда Республика падет, вы будете следующими. Прятаться негде. Некуда бежать.
На его лице появляется загадочная полуулыбка.
— А что, если бы было куда бежать, где спрятаться, где Золото никогда не сможет нас достать, где с человечества будет стерто пятно их правления, и мы сможем начать с чистого листа... Tabula rasa[1]... Ты бы пошел и стал частью этого будущего? Пойдешь ли ты со мной?
Я колеблюсь.
— Что ты имеешь в виду?
— Хватит с ним играть. Они наши друзья. Покажи им, – говорит Маттео.
— Им это не понравится, – говорит Квик.
— Мы договорились, что ты покажешь Дэрроу. Покажи им обоим. Они оба заслуживают того, чтобы знать, что война была не напрасной.
— Что показать? – спрашивает Севро.
— Мою мечту, – отвечает Квиксильвер и бросает суровый взгляд на Севро. — Я напомню вам, что насилие здесь не сработает. – С горделивой улыбкой он кивает в сторону окна, выходящего в сад. Я встаю и подхожу к окну. Из-за запотевшего стекла я не могу ничего разглядеть в саду, кроме того, что там есть листва и проточная вода. Я предполагал, что это кислородная ферма, но что-то в словах Квика и в слабо различимом изгибе сада кажется неправильным.
Затем непрозрачное стекло прояснятся, и открывается чудо.
Время останавливается, и мне кажется, что я снова выхожу из гравилифта за спиной Танцора, чтобы впервые увидеть поверхность Марса.
За стеклом не просто сад: это целый мир. Миниатюрный, но полноценный. Сотни разновидностей деревьев и плодоносящих кустарников изгибаются вдоль выдолбленной внутренней части астероида, обращенные к маленькому светящемуся солнцу, которое плавает в центре его нового мира. Фигуры сменяют друг друга по двое и по трое. Дети, понимаю я через мгновение. Гравитация такова, что дети, бегающие по деревьям или сидящие на полянах под руководством учителей-автоматов, прижимаются к земле, даже если кажутся мне перевернутыми вверх ногами или боком. Где бы они ни стояли, маленькое солнце в центре мира находится вверху.
— Что это за место? – спрашиваю я.
— Я родился слишком поздно, чтобы исследовать моря, и я слишком порочен, чтобы исследовать небеса, так что придется довольствоваться звездами. Это, мой мальчик, корабль межзвездного поколения. Мечта детства интроверта, которую он теперь может разделить с любовью всей его жизни. – Маттео берет Квика за руку.
Конструкция и технологии, представленные на выставке, лишили бы дара речи даже Виргинию, но не это вызывает комок в моем горле. В детях есть что-то странное. Я выбираю самого ближайшего среди них – девочку, бегущую от остальных через поляну молодых марсианских божественных деревьев. Девочка с оливковой кожей, ей около шести лет. Волосы и глаза у нее карие, а руки гладкие и чистые.
Без сигилов.
— Видите ли, мальчики. Проблема не в Золотых, по крайней мере, не совсем в них. Даже если мы убьем их всех, их работа будет жить. Проблема в Цветах. Сама иерархия. А те дети внизу, наши дети, они не Золотые, не Алые, не Синие и не Зеленые. Они – Homo sapiens, и они заслуживают того, чтобы унаследовать нечто большее, чем грехи нашего мира.
— Это не верфь и не крепость, – шепчет Севро. — Это спасательный плот. Вы бросаете нас...
Он встает и дрожит от ярости.
— У вас нет кораблей. Вы потратили весь металл на это... на это. – Мы все трое смотрим и ждем, когда Севро взорвется. Волосы на моих руках встают дыбом. У Севро тоже. Он оборачивается и видит полдюжины злобных красных глаз, смотрящих на него. Я не вижу, к чему прикреплены глаза, но чувствую их массу и опасность. Губы Севро кривятся. Не думаю, что он собирался драться, но, видя, что это было бы бесполезно, он становится таким злым, что его перестает бить дрожь. Он снова поворачивается к Квиксильверу.
— Тридцать шесть дней. К тому времени, как мы вернемся, будет семьдесят восемь. – В его глазах блестят слезы. — Ты видел, как мы приближались. Ты мог бы послать сообщение. – Его голос ломается. — Вы двое не отцы. Это не ваши дети. Вы трусы, играющие в богов. Сгните там. Сгните и умрите, Золотые.
Затем он уходит. Беспомощность его ярости разбивает мне сердце. Эта ярость была нашим топливом в самом начале. Нашей жизненной силой. Мы научились этому вместе давным-давно. Теперь это нам не поможет.
Забвение необходимо для обучения так же, как выдох необходим для дыхания.
Я оглядываюсь на сад и делаю вдох. Этот путь перекрыт, и никакие усилия не помогут.
— У этого места есть название?
— Мы называем его Табула раса.
— Тогда почему бы тебе не показать мне свой новый мир, старый друг? – спрашиваю я. — Помоги мне понять.
[1] Чистая доска (лат.)