73. Дэрроу. Дыхание Камня
Я предполагал, что шипы Фа будут отравлены, поэтому и взял образцы тканей из ран павших Золотых в гроте Раа. Я хотел проверить, совпадает ли яд с тем, что был на шипах в теле Диомеда, когда мы нашли его в капсуле. Так и есть.
Остается надеяться, что кровяная пиявка, которую дала мне Афина, и антитоксины, которые они ввели в аппликатор моего костюма, нейтрализуют яд Фа. Меня уже подташнивает, я немного заторможен, по ноге распространяется жжение, но я еще не парализован.
Аскоманы Фа бьют копьями по куполу. Гром гремит и сотрясается. Фа не дает мне оправиться. С Плохой девочкой, всё еще застрявшей в доспехах, он приближается ко мне и обрушивает на меня шквал нисходящих ударов, каждый из которых достаточно силен, чтобы пронзить насквозь трех человек. Мои руки немеют от ударов. Я сам наношу дюжину ударов, но ни один из них не проникает внутрь. Дважды я пытаюсь схватить Плохую девочку, но он так и оставил ее зарытой в доспехах. Каждый раз, когда он делает выпад в мою сторону, его шипы голодны.
Он наносит еще один горизонтальный удар. Я отступаю, и он делает тот же маневр с вращением, что и раньше. Тот, что оставляет его спину открытой. Ошибка. Я вижу открывшуюся возможность и инстинктивно бросаюсь к нему, готовый перейти в контратаку «зимнего шторма» Пути Ивы и пронзить его копьем, когда он покажет спину.
Но тут я вспоминаю, кто наставник Вольсунга Фа, и отказываюсь от этого маневра. Атлас – из тех, кто притворяется слабым, чтобы заманить нападающего, и я уверен, что Фа делает то же самое. Он ни за что не оставит свою спину открытой для меня дважды.
Конечно же, Фа так и не завершает вращение. Его маневр и грубый стиль меняются, когда он останавливает свое движение и переходит в элегантный маневр лезвия под названием «Лошадиный бич». Его колени опускаются. Он всё еще стоит ко мне спиной, его боевая пила опускается на меня от бедра, как пика, поднимающаяся, чтобы вонзить копье в грудь лошади.
Если бы я продолжил свою первоначальную атаку, она бы прошла ножнами через мои кишки и вырвала внутренности. Он и сейчас почти это делает. Ее зубы прогрызают миллиметр нагрудной брони, прежде чем я смещаю свой вес вправо.
Я хлещу Пирфоросом по его ноге. Он задевает его икроножную броню. Он отдергивает от меня ногу, чтобы либо затащить меня на свою пилу, либо вырвать рукоять из моей хватки. У меня хватка проходчика, а силовая броня не отпускает, поэтому я поворачиваюсь вправо, и пила откусывает кусок из моей кирасы. Я втягиваю лезвие, и оно высекает искры, пытаясь прорезать его ножную броню. Он подносит голодные зубы своей пилы к хлысту. Я отказываюсь от попытки отхватить ему конечность, отвожу хлыст назад, снова поворачиваю и наношу двуручный удар, целясь ему в шею.
Он просто подлетает ко мне и бьет своим массивным шипастым плечом по ребрам. Я отлетаю назад и врезаюсь в стену купола. Только инстинкт спасает меня, и я перекатываюсь влево. Я даже не вижу его, только металлическое пятно, когда он врезается в то место, где я когда-то был.
Я, спотыкаясь, возвращаюсь в центр, броня вмята вдоль левой грудной клетки, левая нагрудная пластина содрана до последнего защитного слоя. По крайней мере одно ребро сломано.
Фа крадется за мной.
— Вижу, Атлас научил тебя большему, чем геноцид и токсикология, – окликаю я.
Он слышит боль в моем голосе, но он явно сбит с толку, почему я до сих пор не замедлился от яда на его шипах.
— Ты будешь не первой веткой «ивы», которую я сломаю. У меня есть твоя мера[1]. Ты не так быстр, как они утверждают. Ты не так силен, как мой самый слабый Киншильд. Утренняя Звезда пала с неба. Не бойся. Сегодня я подарю тебе крылья.
Он знает, как сражаться в стиле Лорна. Я не собирался использовать Путь Ивы, но в панике мы полагаемся на наши самые старые механизмы, а когда на нас несется гигант в шипастой броне, этого достаточно, чтобы заставить паниковать любого человека. Прокол в бедре болит, но только прокол. Поначалу я чувствовал себя немного вялым от яда, но теперь он исчезает и почти не жжет. Пиявка и антитоксин делают свою работу.
Теперь моя очередь делать свою. Я не стану притворяться слабым, чтобы заманить его. Никаких уловок. Никаких ухищрений. Это будет чистое убийство.
Я бросаю взгляд на Кассия. Он, конечно же, формирует руками круг. Так легко забыть уроки, которые мы выучили. Я вдыхаю и выдыхаю, сосредотачиваясь, и чувствую, что в купол проникает легкий ветерок Европы. Спустя мгновение я понимаю, что холодный воздух, должно быть, поднимается из трещины в земле, из полого ядра самого острова. Она находится как раз там, где первый удар Фа пробил мрамор. Камень дышит, как и всегда.
— Путь ведет в Долину. – Слова срываются с моих губ прежде, чем я успеваю осознать, что вспомнил их. — Так же, как наше дыхание соединяется с ветром из глубин шахт.
Когда Фа тянется, чтобы выдернуть Плохую девочку из доспехов, как неудобную зубочистку, я вытаскиваю Пирфорос и хватаю лезвие за рукоять. Я ловлю Плохую девочку в воздухе, когда она возвращается ко мне, и принимаю одну из поз, которые я опробовал на тренировках с Кассием – безымянный гибрид стиля Лорна, Кассия и моего собственного. Я приседаю и держу лезвие Траксы как кинжал, а Пирфорос – как копье.
— Атлас – твой хозяин. – Лязг. Лязг. Лязг. — Признайся.
Фа наклоняет голову, забавляясь моей странной формой. Он снова подходит ко мне, уверенно и в высшей степени компетентно. Как и раньше, он подманивает меня взлететь. Он использует свою боевую пилу, чтобы ударить по моей защите, и свое тело в качестве тарана. Я проворнее, но это преимущество в контратаке сглаживается весом его доспехов. Именно для этого и было создано тяжелое снаряжение. Схватки в коридорах кораблей превращаются в мясорубку. Поэтому на этот раз, вместо того чтобы отклоняться назад и парировать удары с помощью Пути или пытаться сравняться с ним в силе, как того требуют мои доспехи и мое эго, я просто принимаю то, что он дает.
Никаких блоков, от которых сводит зубы. Никаких контратак. Никой жажды неба.
Я отклоняюсь и двигаюсь, всегда в сторону. Никогда назад. Всегда под углом, так что я начинаю делать широкий круг вокруг него, заставляя его постоянно поворачивать бедра лицом ко мне, сбивая его заряды, меняя свое вращение. Снова и снова Фа пытается приблизиться. Это сработало против Пути Ивы, который зависит от сохранения центральной оси для движения, как ствол дерева. Но в этой моей новой форме центр перемещается вместе с целью. Я выдыхаю и снова пытаюсь найти движущийся воздух. Путь расстилается передо мной; всё, что мне нужно, – это почувствовать ветер и следовать за ним.
В течение двух минут я отклоняю любое предложение атаковать или приблизиться. Я маневрирую. Я изучаю. Я учусь. Фа – лучший бронированный боец Черных, с которым я когда-либо сталкивался. Это точно. В атаке он полагается на свою силу и массу. Атака настолько ошеломляющая, что ему никогда не требовалось совершенствовать защиту. Только не с его, казалось бы, неуязвимой броней, которая может впитывать удары и держать выпады достаточно долго, чтобы он мог разрубить врагов пополам.
Вряд ли у него когда-либо был бой, который длился бы так долго. Более того, я сомневаюсь, что кто-то выдержал с ним больше минуты. Я едва продержался. Но уже после второй минуты я вижу путь к победе.
Его неустанные атаки неустойчивы. Даже в доспехах он стал медленнее, его решения стали более взвешенными. Он экономит силы. Ждет, когда я совершу ошибку. Пользуясь этим, я ставлю приманку, позволяю ему разорвать мой круг и оттеснить меня к стене купола. Когда он бросается вперед, чтобы раздавить меня о нее, я плыву вправо и бью не по его телу или голове, а по шипу на его левом плече. Шип срезается. Я режу другим клинком и снимаю шип с локтя. Я не жадничаю. Он отстраняет меня ударом назад, и я танцую в стороне.
Лязг. Лязг. Лязг.
— Признайся.
Я заманиваю его обратно в центр, отступая до тех пор, пока он снова не пытается броситься на меня. Я снимаю еще один шип и чувствую, как погружаюсь в мелководье потока. Он ждет, что я снова отступлю. Но я не отступаю. Я принимаю поток и отбиваю еще один шип. Я начинаю двигаться вокруг него всё быстрее и быстрее, как вихрь ветра, мое течение меняет направление всякий раз, когда его равновесие нарушается. Шип за шипом я обнажаю его чудовищную броню. Когда шипы усеивают землю, я снова кричу:
— Признайся!
Он рычит в отчаянии. Для меня этот звук – амброзия. Теперь я вне его, вне этой плоскости, погруженный в глубины боевого потока, подобного которому я никогда не испытывал. Мое тело – не плоть и кости, не сверло-щупальце, а ветер, которому я стремился подражать. Моя воля – чистый поток. Пирфорос и Плохая девочка становятся дождем, переходя из состояния хлыста в состояние лезвия с музыкальной плавностью. Лезвия пробивают доспехи, хлысты дразнят запястья и лодыжки, заставляя Фа сосредоточить всё свое внимание на том, чтобы не допустить захвата конечностей, чтобы я не отрубил их.
Он начинает выгибаться, не решаясь больше атаковать.
Я убираю шлем, понимая, что он мешает мне, чувствуя движение воздуха вокруг меня. Я смеюсь, как мальчишка, но не над Фа. А потому, что чувствую, как в меня врывается вознесение. Оно разбухает во мне. Он не может остановить это. В течение многих лет я использовал искусство Лорна, чтобы сделать себе имя. В какой-то момент я начал думать о нем как о боге, хранителе некой неоспоримой магии. Я считал, что за пределами стиля Пути Ивы нет никакого потенциала. Даже тренируясь с Кассием в тесных стенах его дуэльного зала, я чувствовал, что мы лишь оттачиваем это ремесло.
Нет. Мы оттачивали мои основы, чтобы затем я мог найти свою форму искусства.
И вот где это искусство обретается: там, где мое дыхание встречается с ветром, который создают мои клинки, с ветром, поднимающимся от камня, с ветром Фа, когда он спасается от моих атак.
Мои тревоги приходят и уходят, легко, как выдох.
Это красивое, естественное движение, на которое я наткнулся. Я чувствую себя частью природы и частью своего прошлого, полноценным и опустошенным, неспособным дрогнуть или совершить ошибку, потому что даже когда я ошибаюсь в лезвии – а я это делаю, или в ноге, или в весе, или в намерениях, – я могу влить это в новое движение, как если бы это был первоначальный замысел. Мои ошибки превращаются в новые возможности, каждая из которых сливается воедино, как пьяный танец с Эо на грязном полу в праздник вручения лавров.
Это та же радость, что и в танце. То же безрассудное веселье.
Больше не нужно чрезмерно анализировать противника или собственные движения, мой разум может свободно блуждать и натыкаться на осознание. Всю свою жизнь я придерживался мышления проходчика: быстрое преодоление препятствий принесет лавры моему клану. Но теперь, переломав миллион буров и себя самого, я вижу недостатки этого мышления. Я перестал пробивать себе путь сквозь камень, как голодный коготь, пока не сломаюсь. Теперь я умею обходить препятствия, проникать сквозь щели, как те самые глубинные ветры, на которые ссылается путь, те самые ветры, что наполняли старые туннели вокруг Ликоса.
Я чувствую, как переношусь в воспоминания из своего прошлого. Когда мы были детьми в шахте, то играли в игру под названием «Искушение тьмы». Мы собирались и кричали в бездну старого туннеля, чтобы разбудить то, что там дремало. Затем мы отворачивались, чтобы посмотреть, кто сможет простоять там дольше всех. Кто сможет победить страх, растущий в их собственной груди.
Эо каждый раз побеждала в этой игре.
Некоторые называли ее глупой или тупой на всю голову. Другие ухмылялись и говорили, что она сошла с ума, стоя там со своей странной улыбкой. Я же считал ее храброй и красивой, вокруг нее царила тьма, рыжие волосы заставляли мое сердце биться чаще. Мне потребовалось столько времени, чтобы понять эту улыбку.
Она не боялась, потому что не думала о темноте. Она наслаждалась моментом наедине с глубинным ветром шахт.
С этим осознанием этот ветер стал для меня священным. Он проникает в самые маленькие трещины и самые большие щели. Тьма не может остановить его или изменить его путь. Его нельзя ни сковать, ни удержать в ладони. Это бесконечное движение. Это звуки моего детства и песня Марса, обращенная к моему народу. Это мой путь в Долину, к Эо, отцу, Фичнеру, Танцору, Рагнару, Теодоре, Орион, Александру, Улиссу и к дядьке Нэрролу. Когда я умру, когда бы ни наступил этот день, я услышу вой ветра и пойму, что я дома.
Никакая магическая сила не властна над моим телом, но воспоминания, уроки, полученные из книги Ауры, и тренировки с Кассием соединяются воедино. Я не могу быть проходчиком, прогрызающим себе путь вперед. Я должен течь, как дыхание камня Марса.
Мой взгляд находит уязвимое место в доспехах Фа. Один из его наплечников немного болтается из-за силы его ударов.
Мягко, словно ветер, направляющий воздушного змея, я направляю его боевую пилу вниз и влево. Продолжая удерживать Пирфорос в правой руке, я меняю направление движения с помощью Плохой девочки в левой руке, и наношу три чистых удара, чтобы сбить его правый наплечник. Его плечо обнажается. Я скрещиваю руки, прижимаю его пилу Плохой девочкой, а Пирфоросом отрезаю кусок мяса от верхней части плеча.
Фа кряхтит от боли, я разворачиваюсь справа от него и наношу двойной косой удар в заднюю часть правого колена, от которого он шарахается в сторону. Настроение меняется. Он приходит в себя и смотрит на кровь, текущую из его плеча, а затем на кусок металла, отсутствующий за его правым коленом. Аскоманы и Черные больше не скандируют. Должно быть, они никогда не видели, чтобы их король так истекал кровью в одиночном бою.
Щит гаснет, когда справа от меня что-то мелькает и в круг сражающихся входит фигура. Я не позволяю этому привлечь всё мое внимание и замечаю, как Фа кивает кому-то позади меня. Похоже, в священную схватку вступили двое. Двое незваных гостей. Я не обращаю внимания на того, кто справа. Вместо этого я, разворачиваясь, отбрасываю Пирфорос назад в форме хлыста и бросаю Плохую девочку как копье.
Позади меня стоит один из Черных, которого я подозревал в том, что он Горгона. Он направляет винтовку мне в спину и уже собирается выстрелить, как Пирфорос хлещет его по глазам. Он вскрикивает, и Плохая девочка с размаху бьет его в грудь. Не задумываясь, я превращаю Пирфорос в клинок и бросаю его в сторону другой Горгоны – того, которого я впервые увидел входящим в круг справа от меня. Повернувшись, я наблюдаю, как лезвие, крутанувшись в его сторону, рассекает его пополам чуть выше бедер.
Видя, что я без оружия, Фа с ревом бросается на меня. Я не бросаюсь за своими клинками. Брешь еще не открыта. Вместо этого я жду, пока он замахнется, и уклоняюсь от боевой пилы. Сначала я хотел забрать Пирфорос, но его атаки уводят меня в сторону, и вместо этого я нахожу путь обратно к Плохой девочке. Проходя мимо, я почти случайно выхватываю ее у поверженного мужчины. С ней в руке я медленно разворачиваю Фа и направляюсь к Пирфоросу. Вскоре оба клинка снова оказываются в моих руках, и только тогда я возобновляю атаку.
Я направляю клинок Фа, когда могу, и ухожу в сторону, когда не могу. Мое дыхание ритмично, а ясность, которую я обрел, кажется полубожественной. Кажется, что Фа движется в замедленной съемке. Он больше не машина, которой я не могу противостоять, он – головоломка, которую я с удовольствием разгадываю. Я делаю это кусочек за кусочком, направляя его клинок, ослабляя его броню во многих местах, чтобы вернуться, когда представится возможность.
В перерывах между вспышками металла, праздные мысли приходят и уходят.
Кассий будет сердиться, что я хоть немного воспользовался своими ботинками.
Почему в круге были люди? Неужели купол опустился?
Должен ли я убить Фа здесь? Стоит ли затягивать с этим?
Затем меня ударяют в спину, и реальность обрушивается на меня.
Ясность разбивается вдребезги. Звук прорывается внутрь. Я падаю на колено и чувствую, как горит моя кожа. Многие из Народа скандируют мое имя. Купол опущен. В круге лежат два тела с рубиновыми амулетами. Горгоны, ближайшее окружение Фа, старые друзья короля. Получив передышку от моих атак, Фа, спотыкаясь, подходит к одному из мертвецов и падает на колено.
— Дэрроу! – Я следую за криком. Это Кассий. Он смотрит на меня так, будто я горю или что-то в этом роде. Я проверяю свои руки. Костюм говорит мне, что выстрел, который я получил в спину, не смертелен. — Хватит играть со своей едой. Убей его!
Мне казалось, что я именно это и делаю.
Фа встает с колен возле одного из тел, лающий, как раненый зверь. Он бросается ко мне. Должно быть, этот Горгона был ему очень дорог.
Я сбиваю его с толку, продолжая кружить вокруг него. Сейчас я несколько десятков раз бью по его глазным щитам и Плохой девочкой, и Пирфоросом. Он пытается запутать их в своей пиле, так что я просто переключаю Пирфорос на самый длинный параметр копья и тыкаю в слабые места в его броне, одновременно нанося ему несколько ударов по шлему с помощью Плохой девочки. Почти смешно, насколько он сейчас не в себе. Когда дикий выпад перенапрягает и открывает фланг, где я немного поработал над броней, я закрываюсь и всаживаю лезвие Траксы в нижнюю часть его вытянутой левой руки. Броня поддается, лезвие проходит внутрь и выходит с другой стороны, окрашиваясь кровью. Я отдергиваю его, вижу, как он пытается схватиться за меня, поэтому отплываю вправо и отступаю, вдыхая свежий воздух. Состояние потока исчезло, но я всё еще брожу по мелководью. Я стучу клинками друг о друга.
Лязг. Лязг. Лязг.
— Признайся! – кричит дюжина людей.
Это первый раз, когда они отвечают на призыв.
Присутствие Севро и Кассия позволяет мне сосредоточиться. Я знаю, что они меня прикроют, но теперь дело не только в поединке. Есть и другие факторы, действующие за пределами круга. Фа уже совсем выдохся. Я снова набрасываюсь на него, кружа, как прежде, нанося кончиками хлыстов удары только по прорезям для глаз в его шлеме, пока они не становятся настолько пробитыми, что он не может в них видеть. Пока я это делаю, я оглядываюсь по сторонам. Аскоманы притихли, но многие из Народа кричат и ликуют. Те Горгоны, что не бросились в бой, почти окружены Скарде и его дружественными ярлами. Они выглядят нервными. Я начинаю понимать, почему. Ни у кого из наблюдателей не возникает сомнений: я могу убить Фа по своему желанию.
Я не могу, не по своей воле. Не совсем так. Я не поддамся искушению гордыни. Даже раненый он опасен и ждет своего шанса. Но мы оба знаем, что рано или поздно я его убью.
Поэтому я отступаю и снова ударяю своим клинками, чтобы дать ему время подумать.
Лязг. Лязг. Лязг. На этот раз к моим клинкам присоединяются еще чьи-то клинки. Клинки Народа.
Зловещий. Звук приговора.
— Признайся!
Фа больше не может видеть из своего шлема. Ему ничего не остается, как снять его. Открывается раскрасневшееся лицо, мокрое от пота и слез. Он выдыхает пар в прохладный воздух и опирается на свою боевую пилу. В его глазах выражение абсолютного страха. Такой страх можно познать только в том случае, если рядом с тобой когда-нибудь был человек, который хочет убить тебя больше, чем хочет что-либо другое во всех мирах, человек безжалостный и не знающий жалости, человек, которого ты уже не можешь остановить, потому что слишком измотан.
— Атлас ау Раа – твой хозяин. Признайся! – Я хлещу его по лицу, оставляя кровавую рану. — Расскажи им, как он захватил Создателя пыли. Как он дал тебе ключи от Илиона. Как он помог тебе овладеть аскоманами. Превратил тебя из их охотника в их короля. Признайся.
Кто-то выкрикивает перевод на языке аскоманов. Аскоманам слишком хорошо знакомо имя Атласа ау Раа. Они в абсолютной тишине смотрят на Фа.
Скарде и другие бьют своими топорами. Лязг. Лязг. Лязг.
Я жду, когда Фа заговорит.
Круг ждет вместе со мной. Ветер завывает вокруг акрополя. Он доносит смех с других островов. Запах жареного мяса, железный привкус убитого левиафана, насыщенный аромат горящего дерева и вздохи моря.
— Пристрелите его, – шепчет Фа. Он оглядывает своих телохранителей-аскоманов. Те, у кого опущены шлемы, с ужасом смотрят на страдания Фа. — Пристрелите его сейчас же.
Прежде чем они успевают повиноваться, шаман аскоманов с изумрудами во лбу выкрикивает что-то непонятное. Еще больше шаманов входят в боевой круг и заслоняют меня от телохранителей своими телами, как щитами. Никто из телохранителей-аскоманов не двигается. Ужас на их лицах сменяется стыдом. Стыд за то, что Фа попросил их сделать, и растерянность. Он так и не ответил на мои обвинения. Его шаманы кричат на него на своем инопланетном языке.
Лязг. Лязг. Лязг.
Разъяренный, Фа поворачивается к богато одетым Горгонам. Их осталось всего четверо. Двое лежат мертвыми в кругу, куда делись остальные?
— Братья. Убейте Золотого.
Только один из четверых достаточно глуп, чтобы попытаться. Он поднимает импульсную перчатку, но Скарде перебрасывает топор через край, разрубая ему голову надвое. Остальные чувствуют, что консервативные ярлы ждут, чтобы убить их, если они посмеют вмешаться.
— Ты благословлен Всеотцом. Убей его сам, Великий Фа, – призывает Скарде.
Фа просто ждет, хватая ртом воздух, улыбаясь мне. С вершины акрополя доносится крик. Я слышу звон металла о металл и звук умирающих людей. Раздается вой. Севро. Он ускользнул во время боя, чтобы поискать снайперов и тому подобное. Но не Кассий. Он следит за кругом на предмет угроз.
Улыбка Фа исчезает под вой Севро.
— Фергарас... нет... – Он отрывает взгляд от вершины акрополя и смотрит на ярлов Народа. — Клятвопреступники! Овцы! До меня вы были его рабами! – Он призывает аскоманов напасть на меня. — До меня вы были червями! Полтысячелетия хлюпали под сапогами Раа. Я отдал вам их богатства! Их мирские удовольствия! Если бы не я, вы были бы такими, какими я вас нашел. Личинки, роющие туннели в мертвом камне.
— Камень тоже дышит, – говорю я ему.
Он смотрит на меня как на сумасшедшего.
— Признайся! – призывает Скарде. На зов откликаются другие.
Лирия наблюдает за ними из-за спины Вольги, но эта крупная женщина смотрит только на Фа. Она пристально смотрит на него до тех пор, пока его панический взгляд не устремляется на нее. Когда их взгляды встречаются, Вольга отворачивается, уводя Лирию прочь. Краем глаза я вижу, как Кассий уходит за ними.
Видя, как Вольга поворачивается к нему спиной, Фа впадает в ярость. Он кричит что-то первобытное в небо, а затем содрогается от почти трагической ярости.
Я слишком поздно осознаю: должно быть, доспехи только что вкололи ему стимуляторы. Когда он решает двинуться с места, то делает это быстро, как змея. Он вскидывает свою пилу, но бросается от меня вслед за Вольгой. Выстрел Севро с вершины акрополя врезается ему в спину. Он спотыкается, но только набирает скорость. Лирия шагает впереди Вольги. Ярлы вокруг них шарахаются от надвигающегося гиганта и его вращающегося клинка. Затем Кассий бьет Фа во фланг. Фа видит его приближение в последний момент и отбивает лезвие в сторону. Они падают. Пила вылетает из рук Фа и падает среди нескольких ярлов Скарде. Она разгрызает их на части. Лирия бросается к пиле, когда она с грохотом падает среди разбросанных тел, и пытается поднять ее, чтобы ударить по поверженному военачальнику.
Она слишком тяжелая.
Один из ярлов отпихивает ее, а затем теряет голову под снайперским огнем Севро. Три оставшиеся Горгоны выхватывают лезвия и мерцают, когда активируются их импульсные щиты. Втроем они бросаются к Фа, чтобы помочь подняться с земли и отразить нападающих. Еще больше сторонников Фа бросаются на Скарде. Его защищают консервативные ярлы и уводят прочь.
Этот бедлам – мой старый друг.
Лирию вот-вот затопчут между двумя группами, когда Вольга подлетает к ней, подхватывает ее и подпрыгивает в воздух, в скулящих гравиботах. Я даже не видел, как она их надела. Я чувствую, как Кассий облегченно вздыхает, когда Лирию уносят с поля боя.
Трюфельный поросенок справился. Я упрекаю себя за то, что сомневался в ней.
Отвоевав наконец свою боевую пилу, Фа встает на ноги посреди резни, которую устроили вокруг него три Горгоны. И какой резни! Эта троица – славные мясники, бесстрашные и обагренные кровью, которые переубедили даже самых храбрых ярлов покушаться на жизнь Фа. С ревом они бросают вызов любому и каждому, кто выйдет вперед и умрет на их запятнанных клинках. Я смотрю в глаза старому военачальнику, и он понимает, что, как бы ни были благословлены «богами битвы» его телохранители, они не смогут противостоять мне, если я нападу. Не сегодня.
Я не нападаю. Вместо этого я улыбаюсь и бью клинками друг о друга.
Лязг. Лязг. Лязг.
— Признайся, – насмехаюсь я.
Вместо этого Фа убегает.
Гравиботы Фа воют, и он взмывает в небо, направляясь на юг, к Пандоре. Трое выживших Горгон следуют за ним. Остальные приверженцы Фа не надели свои гравиботы на пир. Брошенные своим королем, они подвергаются нападению Скарде и других ярлов. Некоторые благородно сопротивляются. Некоторые молят о пощаде только для того, чтобы быть изрубленными на части. Другие убегают в сад, где их преследуют и убивают среди деревьев.
Я не могу остановить это кровопролитие, поэтому и не пытаюсь.
Аскоманы наблюдают, как Фа уменьшается в небе. Они еще не оправились от оцепенения. Многие упали на колени. Они верили, что их Фа – мессия. Непобедимый. И всё же он бежал от моего клинка, от моих обвинений. Он бежал, потому что боялся умереть. Их религия рушится у них на глазах.
Я направляюсь к ним, поднимаю Пирфорос, бью себя в грудь и вызывающе вою.
— Вы видели, как ваш король истекает кровью. Вы видели, как он бежал. Придите, станьте свидетелями его исповеди.
Пока шаман переводит, я чувствую руку на своей пояснице и понимаю, что это Кассий.
— Ты использовал свои ботинки.
— Прости.
— Нет. Это было... Что это было?
Скарде, спотыкаясь, поднимается на ноги, сжимая окровавленную левую руку. Он указывает на Фа и кричит мне:
— Тир Морга! Если он доберется до Пандоры, то взорвет весь этот остров ядерной бомбой!
— Кассий, призови Раа и Сов. – Я вижу лежащую на земле перчатку Искателя Сердца, подхватываю ее и бросаю Кассию, чтобы он нес ее. Севро воет, пролетая над головой и уже преследуя Фа. Мы с Кассием взлетаем и пристраиваемся к нему с флангов.
[1] Ориг. measure – измерение, оценка