Самое расхожее слово
Граница между поздней осенью и ранней зимой была размытой. Свежий ветер вроде бы лишь похолодал — и вдруг в один миг сделался студёным, до краёв налитым морозом.
Не ко времени прошёл дождь, и ветви деревьев сбросили все одежды и оголились. Сумрак приходил рано; так миновал ноябрь и настал декабрь.
Ёлка, установленная в большом универмаге, заранее навевала рождественское настроение. По вечерам жёлтые лампочки тепло освещали дорогу посреди синей стужи, и, даже просто шагая без всякого повода, человек невольно оживлялся.
В больнице, где лежал Хи Дэ, тоже поставили большую ёлку. Особая услуга VVIP-отделения.
И в палате Хи Дэ, размером с целую большую квартиру, появилась ёлка. Дело рук Джин Хвы. В прежде по-спартански пустой палате одна за другой множились её вещи, и теперь палата не уступала обычному жилому дому.
Джин Хва не покидала её. Сидела возле сына и вязала, вышивала, писала маслом, слушала музыку и читала.
Кроме часов сна, она без умолку что-нибудь говорила. Как в те времена, когда растила шестилетнего Хи Дэ, читала вслух книги, пела песни, проговаривала рецепты блюд. А когда занятия совсем иссякали, тихо ложилась рядом с сыном и без конца перебирала, приглаживая, его волосы.
И тогда тоже без устали нашёптывала ему что-то на ухо.
Лёжа с сыном под одним одеялом и приглаживая ему волосы, Джин Хва вдруг перевела взгляд за окно. И сама того не заметив, чуть улыбнулась — улыбкой тонкой, как ниточка.
— Хи Дэ. Снег идёт. Снег.
Видно, небо отяжелело, готовясь пролиться первым снегом. Джин Хва, приподнявшись, смотрела в окно, а потом и вовсе встала и подошла к нему. Отдёрнула штору пошире и стала смотреть на хрупкие снежинки.
— До чего же красиво падает.
Среди сплошной засохшей наготы опускались снежинки. Сперва будто перешёптывались, а немного погодя повалили хлопьями.
Когда снег, такой густой, что застилал взгляд, повалил, словно на картине, Джин Хва слабо улыбнулась. Приложив ладонь к окну, будто желая его потрогать, она нарочно прикрыла глаза.
В эти дни, что бы ни оказалось перед ней, она первым делом загадывала желание — так повелось. Молилась и старому дереву, молилась и перед ёлкой. Не пропускала молитвы перед едой, и даже выпивая стакан воды, сперва молилась.
«Пусть наш Хи Дэ очнётся».
Молилась, как по привычке. «Вот бы чистые снежинки коснулись кожи сына — и он, ощутив холодок, открыл бы глаза, как было бы хорошо».
Медленно подняв веки, Джин Хва коротко выдохнула.
— Хи Дэ. Помнишь? Тебе тогда было лет шесть, кажется? Мы с тобой и менеджером Паком лепили во дворе снеговика.
Дорогое сердцу мгновение.
— А ты ведь слепил двух снеговиков. Я-то, само собой, думала, что один — это мамин снеговик, а он, оказывается, был не мамин. Так ведь? То-то они оба маленькие вышли. Негодник.
Но вот теперь, поразмыслив, она поняла: героиней того снеговика, похоже, была Ён Со.
Додумав до этого, Джин Хва сморщила нос.
— Хи Дэ. В кого ты такой, что любовь у тебя такая глубокая? Тебе правда не было жаль собственной жизни? Не было страшно? Мама такой любви не знала, не довелось, вот и не понимаю толком. И что это такое, не знаю, и что такое вообще бывает — не верится. Ха-а. — Джин Хва подняла голову. Казалось, валящий хлопьями снег тихо-тихо ложится ей на грудь.
Так ведь было и прежде. Когда умерла их собака, Руби, Хи Дэ объявил, что второй собаки в его жизни не будет. Мол, какую ни заведи, ни одна не заменит Руби.
Если не Руби — то никакая собака не имеет смысла.
— И правда, ты знаешь только что-то одно. Как так-то? Ведь может найтись и выбор получше. Как же так.
Мальчик, который знал лишь одно. Который говорил: если знаешь одно, второе уже ни к чему.
Джин Хва вытолкнула глубокий вздох и, скрестив руки, лишь смотрела на падающий снег.
— Хи Дэ. После твоей аварии мама многое поняла. Нет, кажется, у меня просто вся жизнь переменилась.
Когда слёзы закапали одна за другой, Джин Хва, затаив дыхание, всхлипнула. Какие угодно слова — пусть, но только звук своего плача ей не хотелось ему давать услышать.
Ведь неизвестно, когда, в какой миг сын откроет глаза. Откроет — и надо встретить его улыбкой. А значит, всегда надо быть наготове широко улыбнуться. Только эта решимость и владела ею в те дни.
А потому слёзы правильнее было утирать тихо. Скорее выплакаться и перестать. Пока Хи Дэ не огорчился, поскорее уня…
— М-м…
На незнакомый звук Джин Хва замерла, остановив выдох, прикрыла и открыла глаза. А потом резко повернула голову к кровати.
— М-м-м…
Когда послышался сиплый голос, будто сквозь сон, Джин Хва выпучила глаза. Увидев, как вздрагивают кончики пальцев Хи Дэ, она с криком распахнула дверь палаты.
Убедившись, что Хи Дэ приподнял веки, Джин Хва так и осела на пол. И принялась лишь выкрикивать вопли, раздиравшие нутро.
Сколько же она тренировалась, чтобы красиво ему улыбнуться. На деле всё оказалось не так-то просто.
— Медсестра! Медсестра!
«А-а…»
«Время-то, выходит, не возвращается».
— Медсестра! Сюда! Сюда! Медсестра-а! Скорее! Скоре-е-е!
«Хи Дэ. Знаешь ли ты».
«Как же я этого ждала — ты и не представляешь».
* * *
Два с лишним месяца Ён Со не двигалась с места в своей комнате. Не смотрела в телефон, не смотрела телевизор.
Лежала навзничь, глядя в потолок, и так проводила время. Часы, каждый длиной в тысячу лет, складывались в день, и так — два дня, неделя, месяц.
Даже когда ничего не делаешь, время неспешно течёт… убивать жизнь, оказывается, так легко.
И вот однажды Ён Со вышла на смену в мамин минимаркет. Это была её первая вылазка после того, как сняли гипс.
Встревоженная вконец исхудавшей дочерью, мать под разными предлогами вытащила её в магазин. Мол, работник внезапно уволился, приходи, помоги немного.
Ён Со надела форменный жилет минимаркета и молча работала. Убирала, разбирала запасы, обслуживала покупателей.
Ён Со, без следа косметики, в очках, никто не узнавал. Между фотографиями, гулявшими в Сети, и её нынешним обликом зияла пропасть. Так неузнаваемо она исхудала, а пальцы стали тонкими, как палочки для еды.
Примерно через час после начала смены повалил снег. Бессмысленно глядя на улицу, Ён Со прихватила пустые коробки, вышла наружу и расстелила их по земле — чтобы не скользили ноги.
Снег шёл без перерыва с того дня, как несколько дней назад выпал первый, и казалось, что нынешней зимой его будет особенно много.
Даже в мгновения, когда не чувствуешь себя живой, пар изо рта валил горячо. Прибрав коробки, Ён Со снова вошла в зал, и следом за ней зашли двое покупателей.
Они привычно набрали в корзинку лапшу быстрого приготовления и бутылку воды. Ён Со механически взяла в руку сканер штрихкодов.
— Две пачки «ХХ».
Когда юный голос попросил сигарет, Ён Со подняла взгляд.
— Предъявите удостоверение, пожалуйста.
На просьбу показать удостоверение покупательница вынула его из кармана и протянула. Ён Со взяла удостоверение, взглянула на фото, потом — на лицо.
С одного взгляда поняв, что само строение лица — чужое, что это удостоверение другого человека, Ён Со коротко выдохнула — фух — и опустила его.
— Это, кажется, не ваше удостоверение.
— Моё, вообще-то.
Ён Со поднесла удостоверение к лицу девушки и сравнила. Даже без особого внимания — совершенно другой человек.
— Не твоё.
— Да моё же! Номер вам продиктовать?
Когда Ён Со, не отвечая, в упор смотрела на неё, та, словно сдаваясь, протянула руку. В смысле — верните удостоверение.
— Ладно, не надо. Покупать не буду, так что верните. Минимаркет тут не один.
— Использование чужого удостоверения — преступление. Неправомерное использование официального документа.
— Ой, ну правда же, верните.
Когда девушка попыталась выхватить удостоверение, Ён Со отвела руку подальше. Тогда та, нахмурившись, зыркнула на неё.
— И что теперь? Я ж сигареты не купила. Значит, всё, нет?
— Покушение тоже наказуемо. Статья двести тридцать пять Уголовного кодекса.
— Мы малолетки, на нас хоть заяви — всё равно отвертимся.
Ён Со пристально посмотрела на неё. На юном лице нелепо смотрелась яркая красная помада.
— Ты что, средние классы?
— Старшие, вообще-то.
Ён Со отодвинула в сторону стоявшую на прилавке лапшу.
— Тогда вы не «малолетки» [1]. От четырнадцати до неполных девятнадцати — возможны и воспитательные меры, и уголовное наказание. Нынче дети разбираются получше, а ты что-то слабовата.
[1] 촉법소년 («малолетки», букв. «дети под защитой закона») — в корейском праве дети от десяти до неполных четырнадцати лет: к ним применяют только меры воспитательного воздействия, без уголовного наказания. С четырнадцати лет наступает уголовная ответственность.
— Извини, но я в средней школе. Ясно?
— Извини, но и «малолетку» не всегда минует наказание. Закон не настолько добр. А я — и того меньше. Ясно?
Ён Со, склонив голову набок, подняла удостоверение.
— Это удостоверение ты где взяла?
— На улице нашла! А что!
— Тогда добавляется ещё и присвоение найденного.
Девчонка принялась канючить, требуя вернуть удостоверение.
— Да отдайте удостоверение! Я могу знакомых парней позвать — они вам эту лавку по миру пустят! Мои парни в этом районе ого-го! И денег до фига!
— Да? Один мой знакомый тоже ого-го, на весь мир. И денег навалом. Только позвать его я не смогу. Твоя взяла.
— Чё несёт вообще. Когда тут не ты, а другая работница, мы тут и бухло брали, и сигареты! Может, заявить?
— Давай. Заяви.
Когда Ён Со ответила, девчонка засмеялась.
— Ну и потеха эта тётка. Тётенька. Если мы заявим, лавочка ваша накроется. И приостановку получите, и штраф впаяют. Тёмная вы какая-то.
— По моему тёмному разумению, если процедура проверки удостоверения была соблюдена, то признаётся активное введение в заблуждение со стороны несовершеннолетнего, умысел исключается — и торговая точка под административное взыскание не подпадает.
— …
— А если её всё же приостановят, то к вам можно предъявить гражданский иск о возмещении убытков — за воспрепятствование торговле, простой, моральный вред и прочее. Хоть я и тёмная.
Дети засмеялись громче.
— Тётенька. Говорю же, нам ничего не будет. Мы несовершеннолетние, нам никакого наказания.
— Вот как. Поздравляю. Только иск я подам к вашим законным представителям, так что расплачиваться будут родители. И деньгами, и нервами. Я ведь, как возьмусь, всю кровь до капли выпью. А времени у меня нынче много и заняться нечем — вот и кстати.
— А у меня родителей нет, вообще-то. Ни мамы, ни папы, никого. И чё теперь?
— Тогда подожду, пока ты станешь совершеннолетней. Срок давности — семь лет.
Ён Со подняла удостоверение.
— Выбирай. Оставишь это и уйдёшь — или хочешь, чтобы домой прилетела повестка с иском?
— А, блядь. Не везёт. Подработчица сраная. Тоже мне адвокат нашлась.
— В таком юном возрасте уже и по лицу читаешь? Профессию верно угадала.
— …
— Вот сейчас за высказанную угрозу добавилось ещё и вымогательство. Чего тебе ещё пришить?
Когда Ён Со спросила, дети, разом сменив выражение лиц, заозирались. Спустя мгновение, потихоньку пятясь, они с опаской заговорили.
— Слушайте. Это я наврала, что знакомые парни тут бухло с сигаретами брали. Не было такого. До свидания.
Дети опрометью выскочили из минимаркета.
Ён Со повертела в руках оставленное девчонкой удостоверение и отложила. Если опустить его в почтовый ящик, оно само вернётся к хозяину.
Пока она препиралась с детьми, снег повалил всё гуще. Чувствуя, что выплеснула всю силу, какая была в теле, она ненадолго устало опустила плечи — и тут завибрировал телефон.
Опустив голову, она протянула руку и взяла его. Без всякого выражения проверив сообщение, Ён Со спустя мгновение крепко зажмурилась.
Вздох, смешанный со стоном, прошёл сквозь почерневшее горло и вытек, как дыхание.
— С ума сойти…
Спустя два месяца пришло сообщение от главы секретариата Чона.
[Адвокат. Это Чон.]
«Как ни старайся завернуть это в особую обёртку — без толку…»
«Наша история была банальной, затёртой, расхожей».
[Исполнительный директор очнулся.]
«Потому что это была любовь».