В тысячу девятьсот шестьдесят пятом году, после праздника Цинмин, груши в посёлке Лихуачжэнь ещё не успели отцвести, как на пороге появился сват.
Саманный дом семьи Люй Манцана выходил фасадом на юг, а забор из жёлтой глины в проломах был забит терновником.
Во дворе росло старое зизифусное дерево, у корней которого были привязаны две несушки.
В главной комнате стояли квадратный стол и четыре длинные скамьи; на стене витал портрет председателя Мао, по обе стороны от которого красовались парные надписи: «Слушайтесь слов председателя Мао, идите за Коммунистической партией», – бумага на них уже пожелтела и завернулась по краям.
Сватушка по фамилии Чжао, некогда работавшая счетоводом в конторе коммуны, славилась языком без костей.
Усевшись на длинную скамью с восточной стороны стола, она приняла из рук Ван Шоуэ эмалированную кружку, сделала маленький глоток и принялась расписывать житье-бытье невесты.
Девушку звали Чжао Сяоин, девятнадцати лет от роду, родом из деревни Лицзяин; происходила она из семьи батраков в третьем поколении, а отец её трудился конюхом в производственной артели.
Сваха Чжао нахваливала невесту: мол, лицом ладная, руки проворные, и шить-кроить мастерица, и к тяжелой крестьянской работе привычная.
Люй Манцан сидел на пороге, катал самокрутку из махорки и хранил молчание.
Ван Шоуэ украдкой взглянула на мужа, а затем перевела взгляд на сына, стоявшего посреди двора.
Люй Тьечжу не заходил в избу, прислонившись спиной к дереву и перебирая сухие ветки в руках.
Слыша всё, что говорилось внутри, он казался равнодушным, однако уши его были обращены к каждому слову.
Сваха Чжао допила воду и выдвинула главное условие: три новых кирпичных дома под черепичной крышей.
Воздух в горнице словно сгустился.
Ван Шоуэ прервала работу над стелькой, которую шила, и подняла глаза на Люй Манцана.
Тот свернул цигарку, чиркнул спичкой, прикурил и затянулся.
─ Не со зла я перед вами хвост распускаю, матушка, ─ заговорила сваха Чжао. ─ Девица в девятнадцать лет выросла – понятное дело, хорошего хозяина ищет.
─ Ваш Тьечжу парень видный, семиклассник, да к тому же учетчик трудодней в артели, жених завидный. Но вот старый-то дом...
Она не стала договаривать, и так всё было ясно.
Усадьба семьи Люй насчитывала добрых три-четыре десятка лет, нижние венцы стен проело сыростью, глиняную обмазку на соломенной крыше приходилось латать каждую весну, а в ненастные дни в комнатах подставляли тазы под капель.
Докурив махорку, Люй Манцан поднялся, затушил окурковую культю подошвой и произнес: ─ Строить.
Всего одно слово заставило сваху Чжао расплыться в улыбке; она снова приложилась к кружке и объявила дело решенным.
Как только новенькие стены поднимутся, останется лишь выбрать день для свадебных даров, а после осеннего сбора урожая можно и свадьбу справлять.
Проводив гостью, семья собралась в горнице.
─ На три кирпичных дома с черепицей меньше чем в шесть-семь сотен юаней не уложишься, ─ покачала головой Ван Шоуэ. ─ Если судить по нашим сусекам, трехсот наберется. Где брать остальное?
Люй Манцан промолчал.
Он поднялся, прошел в спальню и, достав из-под сундука заветный узелок, развернул его: внутри лежала пачка денежных знаков, сплошь крупные купюры по пять и десять юаней.
Пересчитав их, он наткнулся на сумму в триста двадцать юаней.
Эти деньги он откладывал целых три года – берег на женитьбу Тьечжу, да надеялся скопить хоть что-то на приданое для Цуйлань.
Теперь же сватовство грянуло раньше срока, и средств катастрофически не хватало.
─ Давай пока погодим со стройкой, ─ подал голос Тьечжу. ─ Поживем в старом, только подлатаем малость. Я сам потолкую с Сяоин.
Ван Шоуэ окинула сына презрительным взглядом: ─ Думаешь, невесту купить на рынке можно? Раз условие поставили, а мы не выполним – свадьбе конец.
─ Не хватает трех сотен, я что-нибудь придумаю, ─ глухо бросил Люй Манцан.
─ Лес, кирпич, черепица, работа – в копеечку влетишь. Трудоднями часть покроем, людей на помощь позовем, лишь бы накормить успевай. Но кирпич и черепица стоят денег. А брёвна…
Он осекся и добавил: ─ По ордеру из коммуны кой-чего перепадет, а чего не хватит – придется на стороне искать.
Тьечжу прекрасно понял, что скрывалось за этим «на стороне»… Черный рынок.
Подумав немного, он произнес: ─ Я с тобой пойду.
Люй Манцан бросил на сына долгий взгляд и перечить не стал.
Была у них и младшая дочь по имени Цуйлань, шестнадцати лет, учившаяся в средней школе при коммуне.
Вернувшись из школы и узнав о помолвке брата, она от радости захлопала в ладоши.
Тьечжу прикрикнул на нее: ─ Рано радуешься, еще вилами по воде писано.
─ А если не женишься, матушка меня еще три года пилить будет, ─ парировала Цуйлань.
Ван Шоуэ, замешивавшая тесто у печи, оставила реплику без внимания, а девочка тут же повернулась к брату: ─ Братец, а ты её хоть видел?
─ Нет, ─ коротко ответил тот.
─ А вдруг лицом не вышла?
─ Лишь бы работать умела.
Цуйлань презрительно скривила губы.
Прихватив миску, она уселась во дворе и, уплетая еду, принялась болтать с курицей у зизифусного дерева:
─ Сяохуа, как думаешь, хороша наша будущая невестка? – Курица в ответ лишь дважды кудахтнула.
Тем же вечером, когда все улеглись на большой кан, Ван Шоуэ долго ворочалась с боку на боку, не в силах уснуть.
Она думала о предстоящей стройке, о том, с какого поля урожай хлопка удастся выгоднее продать, и не получится ли занять у родни в соседней деревне.
Люй Манцан тоже не спал. Прислушиваясь к тому, как ночной ветер шумит в ветвях зизифуса, он в уме прикидывал цены на лес и кирпич, подсчитывал трудодни и запасы зерна, вспоминал расценки на черном рынке.
Старые часы в главной комнате пробили десять раз.
В соседней горничной Люй-Чжао в темноте перебирала четки, шевеля губами в беззвучной молитве.
С тех пор как старик покинул этот мир, она почти забросила разговоры и, кроме как за едой, из комнаты почти не выходила.
Ранним утром следующего дня Люй Манцан отправился к Чжао Сыхаю.
Будучи парторгом бригады и бывшим фронтовиком, Чжао Сыхай слов на ветер не бросал.
Выслушав рассказ о затете с постройкой, он пообещал помочь с выделением лесоматериалов.
─ С бревнами проще, в артельном запасе как раз лежит партия тополя, пару штук отделим тебе, ─ сказал он.
─ А за черепицей придется ехать на кирпичный завод коммуны, я выпишу направление, так выйдет дешевле. Насчет кирпича думай сам – обжиговая печь бригады еще с прошлого года стоит без дела.
Люй Манцан кивнул.
─ Да, Манцан, еще одно дело, ─ добавил Чжао Сыхай. ─ Коммуна нынче взялась за искоренение предрассудков, так что у тебя дома…
Он замолчал на секунду. ─ Старуха живет по старинке, присмотри за этим.
Люй Манцан отлично понимал, о ком шла речь.
Матушка была набожна, и в уголке её комнаты теплился крошечный домашний алтарь.
Он пообещал разобраться по возвращении домой.
Пересказав разговор жене, он услышал в ответ: ─ К божнице матери не смей прикасаться, я сама с ней потолкую. Это единственная её отрада, отбери мы её – и старуха глаз до утра не сомкнет.
Люй Манцан лишь тяжело вздохнул.
Он подошел к восточной стене главной комнаты, где за занавеской прятался небольшой уголок.
Отодвинув край ситца, он обнаружил крошечную фарфоровую статуэтку Гуаньинь, перед которой стояла курильница с остывшим пеплом.
Старуха перестала воскурять благовония с тех самых пор, как узнала о необходимости строить дом.
На десятый день после поминовения усопших Люй Манцан собрал людей.
Старый каменщик Хань привел двух учеников, из артели выделили с десяток крепких мужиков, а тут еще подоспели соседи – всего набралось около двух десятков работников.
Накануне Ван Шоуэ по его приказу напекла два больших ушата кукурузных пампушек, сварила похлебку и раздобыла в供销社 пару бутылок сивухи.
В день перед сносом старого дома Люй-Чжао, опираясь на палочку, вышла во крыльцо, окинула взглядом двор и тихо спросила: ─ Манцан, неужто без новой стройки обойтись нельзя?
─ Нельзя, матушка, ─ ответил он. ─ Тьечжу жениться собрался.
Старуха помолчала немного, после чего осведомилась: ─ А фундамент на какую глубину рыть будете?
─ На три чи.
Губы старухи беззвучно зашевелились, будто она хотела что-то добавить, но так и не решилась.
Отвернувшись, она медленно побрела обратно в свою комнату.
Следующий день выдался на редкость погожим.
Стоило солнцу подняться над горизонтом, как помощники уже собрались на подворье.
Накормив артельщиков, Люй Манцан велел подниматься на крышу и сбрасывать черепицу.
Старик Хань вместе с подручными засучил рукава наверху, а Тьечжу с товарищами ловили скатывающиеся черепичные плитки внизу и складывали их аккуратными стопками.
Женщины во дворе носили воду и заваривали чай, а Цуйлань сновала меж ними верткой пчелкой.
К полудню большая часть кровли была разобрана.
После полудня принялись за стены: саманные пласты поддавались киркам с глухим стуком, поднимая во дворе тучи серой пыли.
К сумеркам от трех комнат остались лишь руины, нетронутым остался лишь участок под будущей центральной комнатой.
─ Фундамент зароем завтра, на сегодня хватит, ─ объявил Люй Манцан.
После сытного ужина артельщики разошлись по домам.
Оставшись один на развалинах, Люй Манцан закурил, глядя на темные очертания родного пепелища, и думал о завтрашней копке котлована, отчего на сердце у него скребли кошки.
В памяти всплыли последние слова отца.
Шесть лет назад, когда старик доживал свой век на кане, исхудавший до неузнаваемости, он вдруг вцепился в руку сына горячечным взглядом и прошептал: ─ Манцан… на дне нашей горницы… кое-что зарыто.
На вопрос о том, что именно, отец лишь покачал головой: ─ Твой дед велел не трогать. Говорил – грех великий.
С этими словами отец испустил дух.
Тогда Люй Манцан списал это на бред умирающего и не придал значения.
Но теперь, вспоминая тот эпизод, он был уверен: в ту минуту рассудок отца оставался ясным.
─ Отец.
Голос Тьечжу вернул его в реальность.
Сын стоял за спиной, зажав в пальцах такую же цигарку – неведомо когда и курить научился.
─ Мать велела звать в избу, прохладно уже.
Люй Манцан коротко хмыкнул, затоптал окурок и бросил прощальный взгляд на руины.
Лунный свет отливал мертвенной белизной на обломках самана.
Он шагнул внутрь временного шалаша.
Ван Шоуэ уже разостлала постели: Цуйлань и Люй-Чжао устроились в глубине, Тьечжу примостился на сколоченных из дверей мостках.
Улегшись на циновку, Люй Манцан долго слушал шелест листвы за стеной, прежде чем забыться тревожным сном.