«Смерть дядюшки Лаомао»
Глава 20 из 42
Настройки чтения
18px
1.8
1

«Смерть дядюшки Лаомао»

Глава 20

«Смерть дядюшки Лаомао»

Сунь Эргоу объявил, что дядюшка Лаомаo умер.

Рука Люй Манцана застыла, а пальцы сами собой сжались в тугие узлы на коленях.

Он глухо спросил, когда это случилось.

Эргоу ответил, что в прошлом месяце, в уездном распределителе для бродяг.

─ В распределителе?

─ Именно. Он околачивался возле коммуны, и местные ополченцы пригрели его как бродягу.

─ Когда доставили в уезд, он слег через несколько дней – начался понос, обезвоживание, вытянуть не смогли. Из пункта прислали извещение в коммуну, а начальство поручило заняться похоронами мне. Я его и закопал.

Голос Сунь Эргоу звучал монотонно, словно он зачитывал казенную бумагу.

Люй Манцан погрузился в тяжелое раздумье.

Перед тем как сгинуть бесследно, дядюшка Лаомао дольше и откровеннее всех беседовал именно с ним.

Старик поведал ему уйму вещей о мастере Ма Шоуе.

А следом Лаомао пропал. И вот теперь пришла весть о его смерти.

Сунь Эргоу продолжил прежним сухим тоном: ─ Перед смертью он велел передать тебе словечко… Говорил, что в молодые годы бегал порученцем у Ма Шоуе, и бегал недаром.

─ Ему доводилось помогать Ма Шоуе топить в реке тяжелый железный ящик. Тогда он понятия не имел, что внутри, а сообразив позже, смертельно испугалсяболтать лишнего, боясь беды.

─ Все байки, что он тебе рассказывал, – это лишь восемь долей правды, а оставшиеся две он утаил от страха. Чую, жить ему оставалось считанные часы, вот он и попросил меня выложить тебе все до конца.

Устремив на Сунь Эргоу тяжелый взгляд, Люй Манцан спросил: ─ Что за две доли?

Сунь Эргоу отставил пиалу в сторону и поднялся на ноги.

─ Перед тем как сгинуть в Баодине от хвори, Ма Шоуе пригрел сироту по фамилии Фэн, которого выкупил у детских торговцев, вырастил и выучил в подмастерья.

─ Когда Ма Шоуе отдал концы, этот Фэн сложил с себя ученический сан, вернулся в родные края своего наставника, надеясь отыскать потомков семьи Лю и вернуть им всё, что оставил старик. Да только сколько ни искал, никого не нашел…

─ Ваше семейство к тому времени уже разорилось, Люй Лаошуань умер, а родня разъехалась кто куда, след простыл в Лихуачжэне. Тогда этот парень приторочил пожитки к сáнкам и спрятал добро на дне реки, оставив себе подсказки, а сам сгинул.

─ Дядюшка Лаомао промышлял в ту пору рыбной ловлей у заводи, сам видел, как тот пришлый швырял кладь в воду, а когда чужак скрылся, нырнул на глубину и вытащил тот самый железный сундук.

─ Отворил крышку, а внутри – долговые книги да ключи. Оробев показать находку людям, он зашвырнул ящик обратно в пучину.

В груди Люй Манцана тяжело и гулко ухнуло сердце.

Выходит, дядюшка Лаомао собственными глазами видел тот сундук. И даже вытаскивал его на берег.

Он доподлинно знал, что было спрятано внутри.

─ Отчего же он молчал столько лет?

─ Страшно ему было. Хозяин мертв, ученик пропал, род Люй разорен, казалось, об этом деле все позабыли напрочь. Он и думал, что сундук так и сгниет на речном дне до скончания века.

─ Ровно до тех пор, пока вы не откопали злосчастный гроб и в деревню не пожаловали уездные люди; тут-то он понял, что шила в мешке не утаишь. Пытался сунуться к тебе, завести разговор, да духу не хватило. А после взял да сбежал…

─ И вовсе не от тебя он бежал, а от властей, страшась, что его пришьют к делу как пособника землевладельцев.

Закончив говорить, Сунь Эргоу повернулся к выходу.

У дверей он приостановился, не оборачиваясь.

─ Манцан, я ведь чинил тебе расправу. Гнобил тебя по старой обиде, за то, что в свое время не поделил с тобой председательское кресло.

─ И то, что я выложил тебе сейчас, не ради прощения делается. Долг платежом красен: я лишь исполнил последнюю волю Лаомаo. Он задолжал тебе, а я задолжал ему. У каждого своя правда.

Он распахнул калитку и шагнул прямо в снежную круговерть.

Хлопья падали на сутулые плечи; согнувшись в три погибели, он казался не тридцатилетним мужчиной, а дряхлым пятидесятилетним стариком.

Его шаги глухо хрустели по наметенному насту, пока он не скрылся из виду, оставив Люй Манцана в одиночестве стоять на пороге.

Дядюшка Лаомао умер.

Скончался в уездном ночлежном доме, перед смертью мучаясь лишь одним – успеть передать оставшуюся правду.

Это он выловил из воды и снова швырнул на дно железный ларец; десятилетиями бурные воды омывали спрятанные книги да ключи, пока Тьечжу не вытянул их на свет со дна реки.

Он хранил эту тайну долгие годы, унеся ее с собой в могилу в мрачном, промерзшем казенном приюте.

Ма Шоуе отдал Богу душу в далеком Баодине.

Следы Фэн Юаньчжи затерялись в веках, а дядюшка Лаомао упокоился навек.

Все, кто ведал истинное положение дел в те давние времена, сгинули один за другим.

Фигура Сунь Эргоу растворялась в белой пелене метели, исчезнув за старой каменной мельницей у околицы.

Закрыв дверь, Люй Манцан вернулся в кухоньку.

Ван Шоуэ поленце за поленцем подкладывала дрова в топку, и пляшущие языки пламени бросали жутковатые отблески на ее лицо.

Выслушав его рассказ до конца, она тихо промолвила: ─ Тоже ведь мыкался человек, жалко его.

─ Все мы тут мыкаемся, ─ откликнулся Люй Манцан. ─ И дед наш горемыка, и прабабушка. И Ма Шоуе не лучше.

Ван Шоуэ промолчала в ответ.

Внутри печки гулко потрескивали дрова, вода в котле закипела, и пар с силой запрыгал на тяжелой чугунной крышке.

Визиты Сунь Эргоу вовсе не превратили его в закадычного друга Люй Манцана.

Он по-прежнему оставался активистом коммунистической ячейки «четырех очисток», продолжал ведать проверками темного прошлого местных жителей и ежедневно мозолил глаза уездным чиновникам со своей неизменной записной книжкой в руках.

Только теперь он перестал выискивать огрехи у самого Люй Манцана, переведя прицел на другие цели.

Однако Манцан нутром чуял, что личное дело семейства Лю по-прежнему лежит в архивах коммуны.

В тех бумажках черным по белому значилось, что прадед Люй Лаошуань промышлял зажиточным ростовщичеством, фиксировался факт жуткой казни с погребением заживо в гробу, а заодно числился и самовольный поджог гроба с уничтожением улик вместе с тайным захоронением праха.

И хотя уездный товарищ Чжан вынес резолюцию об их «исправленном отношении», сами архивные страницы никто не сжигал – их в любой момент могли вытащить на свет божий.

Весной тысяча девятьсот шестьдесят шестого года разразилась невиданная доселе политическая буря.

Весть об этом докатилась до поселка Лихуачжэнь в апреле.

Коммуна созвала грандиозный митинг, устроенный прямо на просторном гумне, куда согнали всех крестьян окрестных артелей.

Над помостом полоскался алый транспарант с призывом «Решительно сокрушить всю нечисть и демонов», а заместитель председателя горланил в жестяной рупор так, что голос его сорвался на хрип.

Он вещал с трибуны, что нынешнее движение поднято самим великим кормчим с целью вымести дочиста все феодальные пережитки и раздавить любую контрреволюционную сволочь.

Толпа внизу вскидывала сжатые кулаки, подхватывая лозунги, и рев этот сотрясал воздух.

Стоявшая в самой гуще толпы фигура Люй Манцана тоже вскинула руку в приветствии, выкрикивая положенные слова.

Только на сердце у него лежал тяжелый ледяной камень. Он понимал: пламя это неминуемо доберется и до его порога.

Чжао Сыхай вернулся с собрания в коммуне чернее тучи.

Поздней ночью он созвал ключевых работников артели в правление, чтобы огласить спущенные сверху циркуляры.

Документ оказался пространным, его зачитывали больше часа, но суть сводилась к единственному требованию:

Каждый кадр обязан пройти чистку: те, за кем числятся грехи, должны каяться добровольно, а чистые – оказывать всемерное содействие.

Сокрытие прошлого, выгораживание неблагонадежных элементов и увлечение суеверными предрассудками карались со всей пролетарской строгостью.

Отпустив остальных, Чжао Сыхай задержал одного Люй Манцана.

─ Буря поднимается страшная, куда лютее прежней «очистки». Сверху отдан приказ бить по трем категориям: по помещикам, кулакам, контрикам и правым; по обанкротившимся партийцам и по остаткам феодализма.

─ У вашего семейства как раз две статьи из трех… Прадед был богатеем, а история с гробом отдаєт черной мистикой. Ты хоть и сдал всё добро добровольно, но нынче смотрят не на сочувствие, а на классовое происхождение, Манцан. Готовься к худшему.

На вопрос Манцана, к чему именно готовиться, тот лишь горько усмехнулся.

─ Спрячь все ценное, уничтожь любые зацепки из старой жизни, особенно бумажки – письма, конторские книги, семейные фотографии, старые купчишки. Избавься даже от клочка бумаги, если на нем есть хоть буква.

─ Как только начнется облава, хунвейбины перевернут все вверх дном, землю перероют в поисках улик. Если найдут хоть зацепку, тебе рта раскрыть не позволят.

назадназад
1 ... 18 19 20 21 22 ... 42
впередвперед