«Уцелевшие кости»
Глава 31 из 42
Настройки чтения
18px
1.8
1

«Уцелевшие кости»

Глава 31

«Уцелевшие кости»

Сунь Эргоу глянул на эту каменную стелу, и глаза у него загорелись.

Копать-то он собирался всего лишь в расчёте на следы прабабкиного гроба, а вышло вон оно как – откопалось нечто куда более древнее.

Да только это и к лучшему – гроб времён династии Мин тоже гроб, та же феодальная ересь, прекрасное подтверждение тому, что корни всей этой скверны уходят в самую глубину веков.

Прямо на месте он принял решение выставить всё найденное напоказ, устроить этакий «наглядный урок-митинг», чтобы созвать всю комунну на просмотр.

В день проведения митинга на гумне снова возвели помост.

Правда, на этот раз его поставили не на самом гумне, а прямо у ворот во двор Люй Манцана.

Сгнившие доски гроба, останки госпожи Лю из рода Лин, деревянный гребень с обломанными зубьями, бронзовое зеркало и та самая стела с надписью «Могила госпожи Лю из рода Лин» – всё это разложили на земляном возвышении у входа.

Перед каждым предметом на белой бумаге выставили таблички; почерк кривой и кособокий, но содержание – бросающее в дрожь.

«Доказательства угнетения женщин классом помещиков», «Погребальная утварь феодального колдовства», «Трёхвековой заговор, зарытый под жилой постройкой».

Люй Манцана приволокли на помост, заставив стоять с поникшей головой.

На сей раз табличка на его груди сменилась новым ярлыком – «Живое наглядное пособие сил феодальной реставрации».

Тьечжу застыл в толпе у подноствия помоста, в упор глядя на те разбросанные по доскам кости.

Под палящим солнцем они казались ослепительно-белыми, а за утро их прилично припорошило тонким слоем жёлтой пыли.

Ван Шоуэ сидела на пороге своей кухоньки, положив руки на колени, и неподвижно слушала доносившиеся издалека с гумна крики лозунгов.

Она достала из подкладки ватника серебряный браслет, завернула его в красную тряпицу и засунула на самое дно сундука.

Затем поднялась и подбросила хворосту в печурку.

Отблески огня падали на её бесстрастное лицо, а тень на глиняной стене кухни замерла без движения.

Когда наглядный митинг подошёл к концу, Сунь Эргоу не позволил никому убрать вещи.

И те кости, и угольки, и железные цепи с обломками дерева, вместе со стелой, на которой значилось «Могила госпожи Лю из рода Лин», так и остались сваленными на земляном возвышении у ворот.

Уходя, Сунь Эргоу распорядился: ничего не трогать, не закапывать, оставить людям на обозрение – пусть послужит наглядным пособием для потомков.

Ни Люй Манцан, ни Тьечжу к этим предметам не прикасались.

Отец с сыном каждый день ходили на работу и возвращались мимо ворот, делая большой крюк вокруг земляного холмика, словно обходили стороной мерзкое пятно.

Ван Шоуэ отыскала рваную циновку и среди ночи тайком набросила её на кости.

Наутра ополченцы спохватились, циновку сорвали, а Ван Шоуэ вызвали в комунну на крепкий нагоняй.

Она не оправдывалась, просто раздобыла другую тряпицу… куда меньше той циновки, и опять впотьмах накрыла всё сверху. На следующий день её снова скинули.

На третий день она больше не стала накрывать. Знала – всё равно толку нет.

Эта груда хлама так и валялась у самых ворот, под палящим солнцем и проливными дождями, обвеваемая ветрами и заносимая пылью.

Проходившие мимо кто обходил стороной, кто останавливался поглазеть, а кто и плевал сверху.

Ни у кого не хватало духу ни убрать их, ни предать земле.

В середине августа Чжао Сыхай был освобождён от расследования.

На сей раз его отпустил не бригадир Чжоу, пришло прямое указание из комунны.

В уведомлении говорилось: «Его грехи в основном прояснены, от партийных взысканий освободить, восстановить в партийных рядах и вернуть в должности секретаря производственной бригады».

Чжао Сыхай получил бумагу, когда подметал изолятор; он прислонил метлу к углу, аккуратно сложал уведомление и сунул за пазуху.

В тот день, когда он вернулся в посёлок Лихуачжэнь, первым делом он направился вовсе не домой, а к усадьбе Люй Манцана.

Задержавшись у ворот, он долго смотрел на кучу хлама на земляном возвышении.

Затем переступил порог и отыскал под финиковым деревом Люй Манцана.

Тот как раз плёл корзину из ивняка, а пальцы его были изрезаны лозой до крови и все залеплены лейкопластырем.

Подняв голову и заметив Чжао Сыхая, он замер с прутом в руке.

─ Ветер наверху переменился, ─ произнёс Чжао Сыхай. ─ Бригадир Чжоу переведён. Этот со смешной фамилией Гао тоже уехал. А Сунь Эргоу лишили должности зампредседателя.

Люй Манцан поинтересовался, что значит «лишили должности». Чжао Сыхай пояснил: мол, больше не заместитель, но в комунне остаётся, пока без конкретного дела.

Поговаривают, будто из-за того, что на митинге довели человека до смерти, и раз наверху потребовали ответа, кому-то пришлось брать вину на себя.

Выслушав это, Люй Манцан не выказал ни радости, ни огорчения – лишь молча вернулся к прерванной работе и продолжил плести корзину.

На следующий день Чжао Сыхай созвал общее собрание членов производственной бригады посёлка Лихуачжэнь. На нём он огласил несколько решений:

Первое: останки у ворот собрать сегодня же и предать земле по местным обычаям.

Второе: фундамент в главной комнате нового дома Люй Манцана засыпать обратно, выровнять и впредь никаких раскопок не допускать.

Третье: если кто вздумает снова спекулировать на делах семьи Лю, бригада этого так не оставит.

После собрания Чжао Сыхай лично возглавил людей, аккуратно собрав кости госпожи Лю из рода Лин в глиняный кувшин.

После чего кувшин отнесли на фамильное кладбище семьи Лю и закопали рядом с могилой Люй-Чжао.

Чжао Сыхай велел привалить сверху плоскую синюю плиту, оставив её без надписи.

─ Высечешь имя – опять придут крушить, лучше без него, ─ пояснил он. ─ А те, кто приходит на могилу, и так знают, кто здесь лежит.

Покончив с этим, Чжао Сыхай снова съездил в комунну.

Он разыскал новоприбывшего главу революционного комитета комунны и от начала до конца пересказал историю о том, как Люй Манцан добровольно сдал семейные реликвии.

Достал и зачитал похвалу товарища Чжана прошлых лет о «здравой позиции», а также приложил копию описи сданных тогда же бронзовой шкатулки, гроссбухов и рукописных тетрадей.

Новый председатель оказался бывшим армейским офицером батальонного уровня, человеком немногословным; выслушав отчёт и долго листая архивы, он бросил напоследок лишь одну фразу:

Раз дело давно закрыто, значит, поступать следует по закрытому делу. Если кто-то вздумает ворошить старое – отправляй ко мне.

Эту фразу Чжао Сыхай слово в слово принёс обратно в Лихуачжэнь.

В тот же вечер он позвал Люй Манцана к себе, и они на двоих угостили бутылку сивухи, закусывая её горсткой жареного арахиса.

За выпивкой Чжао Сыхай спросил, как тот намерен жить дальше. Люй Манцан ответил: планов нет, буду землю пахать да хлеб растить.

Чжао Сыхай обмолвился, что должность бригадира ему возвращают и завтра же вывесят объявление на стенде.

Люй Манцан опустил чарку и переспросил: ─ Разве я ещё гожусь?

Чжао Сыхай хмыкнул: ─ С чего бы нет? Печать сверху стоит, права члена коммуны восстановлены, должность бригадира возвращена, всё чёрным по белому написано.

Люй Манцан спорить не стал, молча чокнулся с Чжао Сыхаем, расплескав половину водки.

На другой день на стене правления бригады появилось объявление. Люй Манцан вновь заступил на пост бригадира второй артели.

Когда вывешивали плакат, Сунь Эргоу как раз возвращался из комунны; поравнявшись с толпой, он бросил пару взглядов и молча зашагал дальше.

Кое-кто заметил, что плечи его ссутулились, а спина скрючилась.

Прежнего Сунь Эргоу, улыбавшегося каждому встречному, больше не существовало; нынешний Сунь Эргоу не улыбался, не разговаривал и при встрече с людьми прятал глаза.

Уже после осеннего сбора урожая в тех трёх новых комнатах Люй Манцана наконец уложили кирпичный пол.

Большую яму, выкопанную отрядом Сунь Эргоу в главной комнате, полностью засыпали.

В день засыпки Тьечжу таскал землю, пришёл и Чжао Сыхай, а старик Хань заявился с двумя подручными.

Землю возили свежую, прямо с речной косы на окраине села; её ссыпали телегу за телегой и тщательно утрамбовывали каждый пласт.

Старик Хань лично надзирал за работой, приговаривая, что в таком деле, как фундамент, лучше перебдеть, чем оставить хоть малейшую пустоту.

Яму сровняли, кирпичи легли на место, и главная горница приняла прежний вид – никаких следов прежнего разорения.

Только в шве между кирпичами прямо посреди комнаты застряла крошечная речная ракушка бледно-белого цвета, донельзя заметная на фоне тёмно-красной глины.

Укладывая кирпич, Тьечжу было занёс руку вытащить её, но передумал и оставил всё как есть.

назадназад
1 ... 29 30 31 32 33 ... 42
впередвперед