Люй Манцан велел Тьечжу сходить в магазин всесоюзной потребительской кооперации за киноварью.
Тьечжу сбегал туда и обратно, принеся с собой небольшой пакетик алого порошка; он говорил, что обошел три лавки, пока отыскал нужное, а в последней продавщица выудила со дна складского угла завалявшийся сверток, неизвестно сколько пролежавший в пыли.
Люй Манцан растворил киноварь в воде и вылил получившийся раствор прямо в раскопанную яму, позволяя алой влаге впитаться в самую толщу земли у основания железного штыря.
Выждав около двух палочек благовоний по времени, он снова поддел штырь ломом.
На этот раз железо поддалось.
Из влажной почвы у подножия стержня сочилась ржавая жижа – темно-красная, совсем как кровь.
Тьечжу подхватил массивные клещи, крепко ухватился за шляпку штыря, и они вместе с Люй Манцаном потянули его вверх.
Штырь подавался из земли дюйм за дюймом, с каждым новым рывком выходя все легче, а под конец и вовсе подался без малейшего усилия.
Когда стержень целиком извлекли наружу, обнаружилось, что его нижний конец вовсе не заострен – он был ровным, словно его некогда срезало или оплавило неведомой силой.
Весь металл покрывал толстый слой рыхлой ржавой грязи, но стоило оттереть его тряпкой, как на железе проступили смутные зарубки.
Если вглядеться на свет, удавалось разобрать несколько кривобоких, выбитых торопливой рукой иероглифов:
«Выковано в седьмой день третьего месяца года Бинву».
Год Бинву приходился на тридцать второй год правления девиза Гуансюй.
То есть ровно на следующий год после того, как прабабушка приняла мученическую смерть.
Этот гвоздь вогнали в землю спустя двенадцать месяцев после ее кончины.
Выходило, что Ма Шоуе возвращался сюда в одиночку уже после гибели прадеда.
По всей видимости, он обнаружил, что защита от злых духов не принесла ожидаемого толка, и решил усилить заклятие.
А может статься, эту работу довершил его ученик Фэн Юаньчжи.
Но как бы то ни было, проклятый штырь пролежал в желтоземе под самой крышей дома семьи Лю ровно пятьдесят девять лет.
В тот миг, когда гвоздь наконец вырвали из почвы, никто не услышал ни единого звука, и вокруг не произошло никаких знамений.
Лишь стайка воробьев на ветвях старой унаби вдруг разом взметнулась в небо единой шумной тучей, да клуша в курятнике испуганно выдала пару отрывистых кудахтаний.
Где-то вдалеке по проселочной дороге прогрохотала бычья повозка, и в тишине звонко хлопнул пастуший кнут.
Тем же вечером Цуйлань впервые с момента случившейся беды спала всю ночь напролет, не просыпаясь.
Наутро, когда она поднялась с постели, Ван Шоуэ уже разводила огонь в очаге.
Цуйлань вошла в кухоньку и произнесла лишь одну фразу: ─ Мам, я есть хочу.
Ван Шоуэ обернулась и замерла в оцепенении.
Лицо девушки все еще хранило бледность, но глаза обрели прежний блеск – не болезненный лихорадочный блеск, а живой, ясный огонек.
Она сама зачерпнула полную миску густой кажи, загрызла ее солеными овощами и умяла разом две кукурузные лепешки.
Позже Тьечжу рассказывал Люй Манцану, что отроду не видывал, чтобы сестрица уплетала за обе щеки с таким аппетитом.
Наевшись досыта, она снова завалилась в постель и проспала мертвецким сном до самого полудня.
Проснувшись после этого долгого сна, Цуйлань больше никогда не страдала от кошмаров.
Она в подробностях пересказала Ван Шоуэ свой последний сон.
Женщина в алых одеждах по-прежнему стояла посреди двора под деревом унаби, но на сей раз она не смотрела на Цуйлань – ее взор был устремлен в сторону распахнутых ворот.
За створками ворот разливался яркий свет, и невозможно было понять, исходил ли он от полуденного солнца или от какого-то иного светила.
Она сделала несколько шагов к выходу, но вдруг обернулась и бросила на Цуйлань прощальный взгляд.
Цуйлань отчетливо разглядела ее черты: это было лицо необыкновенно красивой женщины.
Затем та легко улыбнулась, повернулась и шагнула прямо в сияние. Створки ворот за ее спиной медленно сошлись.
Цуйлань призналась, что когда проснулась, ее подушка была насквозь мокрой – то ли от холодного пота, то ли от слез.
Выслушав этот рассказ со слов Ван Шоуэ, Люй Манцан сидел на корточках посреди двора и точил мотыгу.
Он опустил лезвие, провел по нему загрубелым пальцем, недолго помедлил в молчании, а затем поднялся, дошел до калитки и долго смотрел на проселочную дорогу, уходящую вдаль к холму Хуантуган.
По обеим сторонам тропы уже наливалось зерном сорго; багровые шапки колыхались на ветру, издавая мерный шуршащий шепот.
─ Она ушла, ─ глухо произнес он.
С наступлением осени Тьечжу сыграли свадьбу.
Торжество вышло скромным.
Следуя новым веяниям коммуны, они обошлись без пышных застолий и шумных гостей – обе семьи просто собрались вместе за общим скромным ужином.
Ван Шоуэ зарезала старую несушку, сварила наваристую похлебку в большом чугунке, испекла лепешки из белой муки и приготовила четыре простых блюда.
Со стороны семьи невесты пожаловали пять человек: сама Сяоин, ее мать с отцом да двое младших братьев.
Со стороны же жениха за столом сидели Люй Манцан, Ван Шоуэ, Цуйлань, а также партийный секретарь Чжао Сыхай, исполнявший роль свата.
Чэнь Вэйдун был приглашен на правах почетного гостя за дальний край стола, где он помогал разливать вино по чашкам.
Чжао Сяоин была на три года младше Тьечжу, ростом невысокая, круглолицая, с громким голосом и уверенными манерами – в ней сразу угадывалась работящая девица.
Переступив порог, она первым делом отвесила земной поклон Люй Манцану и Ван Шоуэ, звонко окликнув их батькой и матерью, да так громко, что перепуганные куры во дворе дружно поддержали ее кудахтаньем.
Ван Шоуэ сияла улыбкой, расплывшись в счастливом оскале, и, вынув из кармана красный бумажный конверт, сунула его прямо в руки Сяоин – там лежало десять юаней и отрезок отборной ткани «делон».
Это были самые дорогие подарки, какие семья Лю могла позволить себе в те дни.
Тьечжу просидел рядом с невестой весь вечер, не вымолвив и пары слов, а лицо его не переставало гореть алым румянцем.
Цуйлань потихоньку шепнула Чэнь Вэйдуну, что никогда прежде не видела брата в таком жалком виде.
Тот лишь улыбнулся в ответ, признавшись, что и сам впервые наблюдает Тьечжу столь потерянным.
Когда с едой было покончено, Чжао Сыхай усадил обе семьи для памятного снимка.
Фотоаппарат одолжили в коммуне – старенький «Чайка», в кассете которого оставалось всего три кадра.
Секретарь строго наказал беречь пленку, велел всем выстроиться в ряд и не шевелиться, а нажимая на спуск, приказал не дрожать руками.
Раздался сухой щелчок затвора, и на этом свадьба Тьечжу и Сяоин считалась официально заключенной.
Новым домом для молодых стали те самые три свежепостроенные кирпичные мазанки.
Восточная комната досталась Тьечжу с женой, в западной обосновалась Цуйлань, а центральная горница оставалась общей.
Сами Люй Манцан и Ван Шоуэ по-прежнему ютились в старой хижине на заброшенном подворье, планируя с приходом весенних оттепелей пристроить еще одну глинобитную комнату сбоку от дерева унаби.
Старуха Люй-Чжао продолжала обитать в своей каморке; в последнее время она почти не поднималась с кана, однако выглядела бодрее прежнего – сама управлялась с едой, а порой даже перекидывалась словом-другим с Ван Шоуэ.
Не прошло и нескольких дней после свадебного застолья, как в деревню вернулся Сунь Эргоу.
Если говорить точнее, Сунь Эргоу никуда надолго и не уезжал.
Его не перевели на другое место службы, просто коммуна командировала его на курсы повышения квалификации в уездный центр, и теперь, по окончании учебы, он вернулся обратно.
В самый день приезда он столкнулся с Люй Манцаном у дверей магазина потребительской кооперации и первым завел разговор.
─ Манцан, слыхал, Тьечжу-то твой женился? Мои поздравления.
Люй Манцан молча кивнул в ответ, не став вдаваться в длинные речи.
Перемены в Сунь Эргоу бросались в глаза: он сильно исхудал, под глазами залегли темные круги, а в уголках рта по-прежнему блуждала улыбка, но теперь она казалась куда более искренней, чем раньше.
Люй Манцан был наслышан о порядках в тех уездных учебных лагерях.
Пережить подобные сборы было непросто: подъем в пять утра на пробежку, дневная зубрежка партийных директив, написание унизительных самокритик, взаимное шельмование товарищей и бесконечные вечерние собрания, затягивавшиеся далеко за полночь.
Сунь Эргоу отправился туда на учебу, но контингент там подбирался пестрый: одних направляли на перевоспитание за провинности, других – на допросы по анонимным доносам.
К какой именно категории принадлежал сам Эргоу, толком не знал никто.
Как бы то ни было, возвратившись, он больше ни разу не заикался о проклятом гробу семьи Лю.
В один из холодных декабрьских дней Сунь Эргоу неожиданно пожаловал в дом к Люй Манцану.
С неба сыпал мелкий сухой снег, укрывая землю тонким белым саваном.
Люй Манцан колол во дворе дрова и, заметив отворившую калитку фигуру Эргоу, на мгновение замер с занесенным над колодой топором.
─ Манцан, удели мне пару минут, ─ донеслось от входа.
Сунь Эргоу стоял у порога, не решаясь пройти вглубь двора; его плечи и шапка уже покрылись серебристой крупой.
Люй Манцан опустил топор на землю и коротко бросил: ─ Заходи.
Эргоу переступил порог главной комнаты и присел на лавку.
Ван Шоуэ молча поставила перед ним пиалу с кипятком, но он лишь обхватил ее обеими ладонями, согревая пальцы, и даже не притронулся к питью.
Окинув взглядом свежеположенный кирпичный пол, он сдержанно заметил, что жилье они отстроили знатное.
Люй Манцан коротко отозвался: ─ Жить можно.
После этого между ними повисло долгое, тяжелое молчание.
За окном метель усиливалась, ветви старой унаби обросли тяжелыми снежными шапками, а продрогшие воробьи вжались в головы под нависшей соломенной крышей.
С улицы доносился глухой стук – это Тьечжу продолжал колоть дрова, и каждый удар топора звучал тяжело и глухо.
Наконец Сунь Эргоу заговорил снова.
─ Дядюшка Лаомао преставился. Умер он, ─ выговорил он глухо.