«Смерть о камни»
Глава 29 из 42
Настройки чтения
18px
1.8
1

«Смерть о камни»

Глава 29

«Смерть о камни»

Матушку Чжао привели на помост на третий день после завершения судилища.

Сунь Эргоу явился лично во главе отряда.

В тот день ни Люй Манцан, ни Тьечжу дома не были – они горбатились в кормовом сарае, закладывая в резку солому по приказу бригадира, который велел разделаться с трехдневной нормой до заката.

Ван Шоуэ и Цуйлань согнали в коммуну на политзанятия женского отряда, что на деле было лишь предлогом, чтобы убрать их подальше. Дома оставалась лишь старая Люй-Чжао.

Когда Сунь Эргоу с двумя ополченцами перешагнул порог, старуха сидела на канге и перебирала четки.

Четки были деревянными, нанизанными на суровую нитку, вещь немудрящая. Но взгляд Сунь Эргоу сразу вцепился в них.

─ Матушка, всё молитесь?

Люй-Чжао спрятала четки под подушку, выпрямила спину и даже не глянула в его сторону.

Сунь Эргоу приказал ополченцам подхватить старуху под руки и выволочь на улицу.

Та не сопротивлялась; иссохшая, легкая, словно сушняк, она вмиг оторвалась от земли.

Босоногая, она безвольно болтала в воздухе маленькими ножками. Ее неизменный посох свалился на пол, и Сунь Эргоу отпинул его ногой в самый темный угол.

На токе уже собралась толпа человек в двести – всех согнали на новое судилище.

Помост украшал кумач еще крупнее прежнего с лозунгом: «Искореним феодальную скверну дотла».

Старуху выволокли к самому краю и велели склонить голову.

Люй-Чжао не согнулась… Стоять ей было явно тяжело, и сутулая спина ее горбилась сухим суком, но в глазах не было ни капли страха.

Губы потрескались до крови, в уголках запеклась бурая корочка.

Достав заготовленный список обвинений, Сунь Эргоу затянул речнь перед толпой.

Бумага была длинной, начинаясь с Люй Лаошуаня и перечисляя «грехи» всех трех поколений семьи:

эксплуатация батраков, убийство жен, увлечение фэншуй, утаивание прошлого, обман организации.

Добравшись до финала, Сунь Эргоу возвысил голос:

─ Будучи побочной женой Люй Лаошуаня, Люй-Чжао укрывала злодеяния, покрывала преступников и десятителетиями не выпускала из рук буддийских четкок в собственном доме, отравляя ядом суеверий молодое поколение!

─ Сегодня мы требуем, чтобы она пред лицом масс поведала, как именно ее покойный свекор калечил женщин!

Он сунул к ее лицу ту самый микрофон… единственный жестяной рупор на всю коммуну.

Посмотрев на рупор, Люй-Чжао не подалась вперед.

Она подняла глаза и обвела взглядом запрудившую площадь толпу.

Тьечжу стоял на самом дальнем краю, вцепившись пальцами в штанины, с побелевшими губами; ополченцы то и дело преграждали ему путь, не давая пробиться ближе.

Цуйлань пряталась за стогом сена на задворках, закрыв лицо руками и не смея глянуть.

Люй Манцана она не увидела. Его на площади не было.

Он всё еще кромсал солому в сарае, не ведая, что его мать вознесли на позорный помост.

Не дождавшись ответа, Сунь Эргоу прикрикнул снова: ─ Говори! Выкладывай начистоту все злодеяния Люй Лаошуаня!

Губы старухи шевельнулись, будто она собралась заговорить. Сунь Эргоу поднес рупор еще ближе.

И она заговорила.

Голос ее был тих, но площадь, затаив дыхание в ожидании, стояла в такой тишине, что слышно было, как перекликаются воробьи на каменном жернове, так что каждое ее слово отчетливо долетело до каждого.

─ Когда Люй Лаошуань заколачивал ее в гроб, она еще была жива.

Площадь онемела.

─ Внутри гроба было заклятие, начертанное Ма Шоуе. Он взял двести лямов серебра, пообещав, что запечатанный дух обеспечит роду Лю процветание на сто лет.

Голос старухи звучал ровно, но Тьечжу чувствовал, скольких сил ей это стоило – каждое слово будто выжималось из пересохшего горла.

─ Люй Лаошуань поверил. Он заживо заколотил собственную жену в гроб и закопал под полом главной комнаты. На шестьдесят лет.

─ Сколько душ сгинуло в роду Лю за эти шестьдесят лет? Мои трое детей… трое, все умерли во младенчестве. Старшему шел пятый год, когда он утонул в колодце. Не благодать то была – кара.

Лицо Сунь Эргоу перекосило. Он никак не ожидал, что при таком скоплении народа Люй-Чжао выпалит подобное.

Он думал, она расплачется, станет молить о пощаде или, как прочие старые бабы на судилищах, сожмется в комок, позволяя делать с собой что угодно.

Но нет. Она методично, одну за другой, выложила все мерзости Люй Лаошуаня, а в завершение бросила фразу, от которой у всех присутствующих мороз подирал по коже.

─ В день, когда вы жгли тот гроб, я тоже там была. Больше шестидесяти лет прошло, а следы от ногтей на дереве всё еще свежие. Она сгнила там заживо, задохнувшись в ловушке.

Повернувшись к Сунь Эргоу, она вымолвила: ─ Ты спрашиваешь, как Люй Лаошуань изводил женщин? Вот так. Коль хотел услышать – я всё сказала. Шестьдесят лет держала это в себе.

Никто в толпе не проронил ни звука. Кто-то опустил кулаки, у кого-то лозунг застрял в горле, а кто-то украдкой зыркнул на соседа.

Ошеломленный на секунду Сунь Эргоу тут же пришел в себя. Вырвав жестяной рупор, он завопил во всю мочь, что это наглые суеверия! Бесовщина! Возврат к жизни помещичьей нечисти!

Никто его не поддержал.

Сунь Эргоу попробовал затянуть речевку сызнова, но в ответ подняли руки лишь единицы на всю площадь.

Взгляды людей переменились – не потому, что они поверили Люй-Чжао, а потому, что им стало жутко.

Семидесятилетняя старуха на глазах у сотен людей заявляет, что покойница была жива, что в гробнице остались царапины, что она носила это в себе шестьдесят лет. Веришь не веришь, а от таких речей кровь стынет в жилах.

Люй-Чжао больше ничего не произнесла.

Стоя на помосте под лучами палящего солнца, она смотрела, как свет в ее глазах медленно гаснет.

Пальцы, судорожно сжимавшие край одежды, вдруг разжались, и все ее иссохшее тело, словно зонтик со сломанными спицами, безвольно осело вниз.

Лоб с размаху ударился о край синего каменного цоколя помоста, издав глухой стук.

К тому моменту, как Тьечжу добежал до нее, матушка Чжао уже лежала в луже крови.

Она ударилась затылком о камень, и натекшая лужа крови густо окрасила синий камень в черный цвет.

Подхватив старуху на руки, Тьечжу звал ее: ─ Бабушка… бабушка… – но ответа не было. Глаза ее, широко распахнутые в небо, остекленели.

Цуйлань выскочила из-за стога и зашлась в плаче на коленях.

В толпе поднялась суматоха: кто-то орал, что нужно звать фельдшера, кто-то причитал, что человека убили, а иные тихонько пятились назад.

Стоявший на сцене Сунь Эргоу со сжимаемым в руке рупором застыл с совершенно пустым, окаменевшим лицом, будто впопыхах шагнул в пустоту.

Губы его шевелились, пытаясь вымолвить то ли «продолжаем собрание», то ли «это несчастный случай»…

Но, окинув взглядом смятенную толпу и темнеющую на солнце лужу крови у помоста, он так ничего и не произнес.

Бросив рупор на стол, он сошел с помоста. Ополченцы поспешно семенили следом.

Когда Люй Манцан примчался на ток, большая часть людей уже разобжалась. Бежал он всю дорогу бегом…

Кормовой загон располагался в двух верстах от тока, и кто-то прибежал с вестью, что в семье беда.

Швырнув резак для соломы, он со всех ног бросился туда.

Добежав до места, он увидел Тьечжу, стоявшего на коленях с телом матушки Чжао на руках; голова старухи безвольно склонилась на плечо внука, а кровь на лице уже запеклась.

Приблизившись, он опустился на колени и провел ладонью по лицу матери. Оно было холодным.

Опустившись рядом с матерью, он рукавом принялся стирать кровь с ее виска – делал это бережно, словно боясь причинить боль.

Чжао Сыхай, которого отпустили из изолятора помочь с организацией похорон, постоял некоторое время на краю тока.

Его партийный билет еще не вернули, должность не восстановили, но ему было уже всё равно.

Присев рядом с Люй Манцаном, он тихо проронил фразу, услышать которую мог лишь один Манцан.

После чего поднялся и направился к правлению коммуны. Его длинная тень тянулась по закатной земле.

назадназад
1 ... 27 28 29 30 31 ... 42
впередвперед