Люй Манцан прежде полагал, что стоит разобраться с историей прабабки – и беды семьи Лю на том кончатся.
Теперь же он понял: прабабка была лишь верхнею крышкой на этом колодце.
Стоило её приподнять, как внизу открылась еще более глубокая бездна.
Но на сей раз он решил больше туда не заглядывать.
В тот же вечер он собрал всю семью и без утайки поведал обо всём: и про обломки из дренажной канавы, и про визит уездных чиновников, и про то, что их дом стоит на фундаменте древнего храма.
После чего объявил о своем решении.
─ С сегодняшнего дня в нашем дворе никто ничего не копает. Ни во дворе, ни в поле – наткнетесь на что-нибудь, не трогайте, в руки не берите и никому ни слова. Завалите землей обратно и делайте вид, что ничего не видели. ─
Тьечжу понял отца и лишь коротко бросил, что всё усвоил. Цуйлань тоже молча кивнула.
Лишь Чжао Сяоин выглядела озадаченной и неуверенно протянула:
─ У нас что, место какое-то гиблое? ─
Люй Манцан промолчал. За него ответила Ван Шоуэ, и голос её звучал спокойно, но твердо:
─ Гиблое или нет, а жить всё равно надо. Разве с тех пор, как ты вошла в наш дом, тебя здесь в чем-то обидели? ─
Сяоин испуганно затрясла головой и залепетала, что просто спросила к слову.
Ван Шоуэ велела ей не забивать голову глупостями и беречь себя.
Покраснев, та согласилась. На этом разговор и завершился.
С той поры о том, что скрывалось под землей, больше никто не заикался.
Работы по прокладке канала завершили вовремя, обломки стелы и плиты увезли люди из отдела культуры, а провал снова завалили плитами, засыпали грунтом и залили сверху бетоном.
Вода пошла по новому руслу, и мутные потоки с шумом устремились к полям, подпитывая всходы озимой пшеницы.
Проходя мимо того места с мотыгой на плече, Люй Манцан невольно ускорял шаг, заметив серую заплату бетона, но глаз больше не поднимал.
Жизнь вошла в мирную колею. В конце октября Тьечжу перевели из животноводческой фермы обратно на полевые работы.
Бригадир Чжоу заявил, что рук на ферме теперь хватает и Тьечжу может возглавить молодежное звено на поле, отвечая за уход за озимыми.
Тьечжу понимал: это было равносильно негласному снятию с него клейма… на него больше не смотрели как на отродье помещика.
Он не стал выказывать радости или отнекиваться и уже на следующий день с мотыгой на плече повел трех парней в поле.
В начале ноября в селение снова заглянул товарищ Чжан из уезда. На сей раз не с проверкой, а с официальной бумагой.
В документе говорилось, что Люй Манцан добровольно сдал феодальные семейные реликвии, содействовал расследованию органов и проявил правильное отношение, в связи с чем уездный ревком постановил освободить его от взысканий и восстановить в правах члена артели. Внизу красовалась ярко-красная печать уездного революционного комитета.
Чжан вручил бумагу Люй Манцану со словами, что теперь его неприятности можно считать официально оконченными.
Люй Манцан бегло просмотрел документ, аккуратно слохнул его, сунул за пазуху и поблагодарил гостя.
─ Не меня благодари, а собственное правильное поведение, ─ отозвался Чжан. ─ Кое на что организация смотрит сквозь пальцы, когда видит человека. ─
В тот вечер, когда пришла бумага, Люй Манцан впервые за долгое время позволил себе выпить рюмку сивухи.
Ван Шоуэ поджарила ему тарелочку арахиса, и он, усевшись под финиковым деревом, не спеша щелкал орехи и цедил горькую понемногу.
Медная монета по-прежнему висела над притолокой кухни, привязанная веревочкой, и тихонько покачивалась от легких порывов ветра.
Тьечжу хотел составить отцу компанию, но тот лишь отмахнулся. Он слишком хорошо понимал, чего стоили эти четыре слова: «официально окончены».
Далеко не всё на свете можно вот так запросто закончить.
То, что таилось под землей, никуда не делось, руины древнего храма по-прежнему лежали внизу, а надгробье Линь пылилось на складе уездного музея.
Просто сверху насыпали еще один слой земли, и теперь этого было не видно.
Впрочем, так было даже лучше. Раз не видно – значит, можно прожить еще немного в тишине и покое.
Ему исполнилось сорок восемь, и этот год вымотал его до предела. Из полновластного бригадира он скатился до рядового колхозника, из человека, не верившего ни в каких духов, превратился в того, кто собственными глазами видел ногтевые царапины на крышке гроба.
Он устал.
Ему хотелось лишь в тишине дожить отпущенные дни, дождаться внуков от Тьечжу, выдать замуж Цуйлань и смотреть, как белая известь на стенах нового дома постепенно желтеет под дождями и ветрами.
Опрокинув в рот последние капли сивухи, он зажмурился от жгучей крепости.
Затем поднялся, подхватил прислоненную к стене мотыгу, взвалил её на плечо и зашагал к выходу.
У калитки он бросил взгляд на кухонную притолоку. Медная монета всё еще висела на месте, слегка вращаясь в вечернем воздухе.
Шестьдесят лет пролежала она под гробом прабабки, а теперь он сам выставил её на самое видное место… не для того, чтобы отгонять нечисть, а чтобы помнить самому.
Иное можно и закопать обратно, но кое-что должно быть выставлено на свет.
Летом тысяча девятьсот шестьдесят шестого года буря наконец докатилась и до Лихуачжэня.
Весть принес Чжао Сыхай.
Закончив совещание в коммуне, он катил на своем разбитом велосипеде по ухабистой дороге обратно в село, а на багажнике у него лежала папка с листовками, украшенными красными шапками.
К тому моменту, как он въехал в деревню, уже смеркалось. Вместо того чтобы идти домой, он сразу завернул к Люй Манцану.
Манцан во дворе крутил пеньковую веревку. Чжао Сыхай прислонил велосипед к финиковому дереву, присел рядом с ним на корточки и вытащил из кармана мятую листовку.
На бумаге красовались крупные жирные заголовки, призывавшие сокрушить всю нечисть и вымести дотла любые феодальные пережитки в агрессивном, воинственном тоне.
Сыхай сообщил, что в коммуне создан руководящий орган по делам культурной революции, бригадир Чжоу стал его председателем, а Сунь Эргоу – заместителем.
Руки Люй Манцана на веревке замерли. ─ Сунь Эргоу? ─
─ Он самый, ─ Сыхай перевернул листовку, на обратной стороне которой отпечатали список фамилий. ─ Мало того что не свалился, так еще и пошел на повышение. После той поездки на учебу в уезд неизвестно через какие двери он пролез, но теперь вошел в руководство. Вся местная кампания теперь фактически в его руках. ─
Люй Манцан положил веревку на колени и вгляделся в листовку.
Список пестрил именами: фамилия Сунь Эргоу шла третьей, уступая лишь бригадиру Чжоу и незнакомому заместителю председателя по фамилии Гао.
Сыхай пояснил, что этот самый товарищ Гао прибыл из уезда, раньше служил в охранных отрядах и вел в свое время дело самого Люй Манцана.
Теперь Гао заправлял всей кампанией, а Сунь Эргоу был его исполнительным орудием.
─ Разве Сунь Эргоу не заходил к тебе тогда? ─ напомнил Сыхай. ─ После тех слов я думал, он больше не станет к тебе цепляться. ─
─ Больше не цепляется, ─ отозвался Манцан, возвращая листовку.
─ Но и должником моим не остался. Теперь он сидит на том месте, и кого прикажут схватить – того и схватит. Не он решает, кого брать, а кого оставлять. ─
Сыхай вздохнул и сокрушенно покачал головой: нынче такое время, что никто ни в чем не уверен.
Сегодня ты наверху, а завтра окажешься на дне; сегодня сидишь внизу, а завтра упадешь еще ниже.
Он наказал Манцану поменьше говорить, реже показываться на людях, не ввязываться ни с кем в споры и еще раз перетряхнуть добро в доме, дабы убедиться, что не осталось ничего подозрительного.
Хорошо ли они закопали под финиковым деревом фарфоровую гуаньинь… не худо бы проверить, не выкопала ли её какая собака.
Да и серебряные браслеты надо спрятать понадежнее, чтоб глаза никому не мозолили.
Нынче хунвейбины при обысках рвут даже портреты божества очага, а уж серебряные безделушки старого режима находят в два счета.
Люй Манцан ответил, что понял.
Сыхай поднялся, отряхнул ладони от пыли, но у самых ворот снова обернулся и бросил напоследок, чтобы приглядывали за Чэнь Вэйдуном.
Пекинский интеллигент, семья из профессорских, отец в старое время служил в банке – с таким происхождением сейчас жить опасно.
А раз Чэнь Вэйдун так долго прожил в доме Лю, недоброжелатели могут легко стряпать дело о том, что Люй Манцан укрывал и развращал интеллигенцию.
Люй Манцан кивнул. Сыхай покатил велосипед, звеня цепью, и скрылся в темноте сельской улицы.