«Подача доклада»
Глава 33 из 42
Настройки чтения
18px
1.8
1

«Подача доклада»

Глава 33

«Подача доклада»

Присев на корточки среди сорной травы, Сунь Эргоу раскопал руками илистую жижу, но не обнаружил ничего.

Поднявшись, он вытер ладони о штаны и побрёл дальше вниз по течению в надежде отыскать примерное место, куда Ли Сань швырнул медный ключ.

Вода в реке мутная, не разглядеть даже камней на дне.

Вернувшись в комунну, он вписал в отчёт ещё один абзац.

Черновик того абзаца довелось повидать Чжао Сыхаю – как-то раз, проходя мимо архивной комнаты во время совещания, он заметил приоткрытую дверь и заглянул в щель.

Сунь Эргоу сидел спиной к выходу, склонившись над исписанными листами, коих на столе валялось с десяток. Чжао Сыхай не стал входить, но несколько строк врезались ему в память.

В том фрагменте Сунь Эргоу вывел следующее: «Под фундаментом старой усадьбы семьи Лю обнаружено погребение времён династии Мин, хозяин могилы некий Лин, а жена его по фамилии Лю носит ту же фамилию, что и прабабка семейства Люй – Люй Цинжо».

«Являются ли они сородичами, предстоит выяснить дополнительно. Ежели они одного рода, то феодальную ересь семьи Люй можно проследить вплоть до династии Мин, охватывая период более трёхсот лет, что являет собой из ряда вон выходящий случай».

Осилив прочитанное, Чжао Сыхай тихонько отступил назад, не привлекая внимания Сунь Эргоу.

Чем больше он размышлял об этом дома, тем сильнее чувствовал неладное – какая ещё «феодальная ересь со времён династии Мин»?

Мало ли кто из рода Лин заживо сгнил под Хуантуганом в эпоху Ваньли, неужто это великая крамола?

Только спорить с Сунь Эргоу он не стал, зная, что толку ноль – тот заклинился на идее так, что и десятком волов не своротишь.

Закончив отчёт, Сунь Эргоу сшил его в аккуратную тетрадь и лично отвёз в уезд.

Оседлав свой скрипучий велосипед, у которого гремело абсолютно всё, кроме звонка, он намотал туда и обратно почти шестьдесят ли грунтовой дороги.

В конторе уездного ревкома ему объявили, что сбор материалов давно свёрнут, провинциальная разнарядка пришла ещё два месяца назад, а позже решили, мол, условия не созрели, и затею отложили.

Сунь Эргоу долго стоял у порога кабинета со злополучной тетрадкой в руках.

В конце концов он оставил отчёт на конторском столе со словами «пусть послужит для справок» и повернул обратно.

Дорога домой выдалась тяжёлой: он беспрестанно кашлял, в груди жгло и давило.

Остановившись у придорожной лужи, зачерпнул пригоршню мутной жижи, напился и снова вкрутил педали.

В Лихуачжэнь он добрался уже в темноте, наощупь отыскал свою пустую холодную халупу, печь топить не стал, в чугунке плескалось лишь полмиски вчерашней похлёбки.

Есть он не стал, прислонил велосипед к стене и свалился на кант прямо впотьмах.

Вести о его поездке достигли Лихуачжэня спустя три дня.

Поговаривали, будто Сунь Эргоу попусту сгонял в уезд, а по возвращении слег с лихорадкой и носа на улицу не кажут.

Люй Манцан выслушал безмолвно, а вот стоящая у кухни Чжао Сяоин, держа в руках миску свежесваренной пшёнки, процедила сквозь зубы: ─ Туда ему и дорога.

Тьечжу бросил на жену предостерегающий взгляд, но спорить не стал.

В конце октября Чжао Сяоин разрешилась от бремени.

Родился мальчик. Роды прошли благополучно, бабка-повитуха прибыла из Лицзяина, да и матушка Сяоин подоспела, просидев у канта всю ночь.

На рассвете малыш появился на свет, огласив комнату звонким криком, спугнувшим воробьёв на финиковом дереве во дворе.

Обмыв и завернув ребёночка, повитуха передала его Чжао Сяоин со словами, что паренёк уродился ладный, горластый – прямой работник в будущем.

Прижав сына к груди и разглядывая его сморщенную мордашку, Сяоин не удержалась – слёзы так и полились из глаз.

Теща тут же прикрикнула, что в родах реветь нельзя – глаза испортишь, и та поспешно утёрлась рукавом.

Тьечжу пропросидел на корточках за дверью родовой всю ночь.

Когда вышла Ван Шоуэ и объявила, что родился сын, он подорвался так резво, что коленом опрокинул стоявшую у порога скамеечку, несколько раз крутанулся по двору волчком, а потом снова присел на корточки, погрузившись в какие-то мысли.

Люй Манцан предложил дать внуку имя. Тьечжу думал долго: ─ Пусть будет Лю Синьшэн (Новорожденный).

Отец враздумьях повторил это имя: ─ Не годится, назови лучше Лю Аньпин.

Тьечжу удивился. Люй Манцан объяснил: ─ «Синьшэн» слишком кричаще, а «Аньпин» в самый раз. «Ань» значит спокойствие, «пин» – мир.

Спорить Тьечжу не стал. Прижав сына к груди, он уткнулся лицом в детское одеяльце. Крошечная ручонка высунулась наружу и крепко ухватила его за палец.

Выйдя во двор, Люй Манцан долго стоял под финиковым деревом.

Восточное небо постепенно серело, тусклый рассветный свет пробивался сквозь голые ветви.

Он вспомнил ту ночь, когда впервые нашли прабабку – небо выглядело точно так же.

Тогда среди ночи, прихватив фонарик, он подошёл к фундаменту и увидел царапины на крышке гроба.

В ту пору ему чудилось в этом нечто зловещее, теперь же он понимал – это было послание, смысла коего он до конца постичь не мог…

Женщина, заживо закопанная в землю, исчерпав последние силы, царапала крышку ногтями.

То не было проклятием, то было письмом без адресата.

В день месячинского праздника по случаю рождения малыша Люй Манцан по заведённому обычаю накрыл праздничный стол.

Гостей собралось немного: семейство Чжао Сыхая, старик Хань, Чэнь Вэйдун да несколько товарищей Тьечжу по животноводческой ферме.

Ван Шоуэ сварила курицу, состряпала четыре блюда и напекла белых лепёшек.

Чжао Сыхай приволок бутыль сивухи, старик Хань принёс собственноручно вырезанную погремушку, покрытую красным лаком, с изображением двух рыб на ударной части.

Чэнь Вэйдун подарил записную книжку, на первой странице которой аккуратно красовалась переписанная цитата.

Листая блокнот, Тьечжу похвалил: ─ Какая знатная каллиграфия!

Чэнь Вэйдун улыбнулся: ─ В Пекине тренировался.

Чжао Сяоин сидела на канте, укачивая Аньпина – наевшийся молока младенец сладко спал.

Жена Чжао Сыхая заглянула поверх её плеча: ─ Лицом парень в Тьечжу уродился – скуластый, брови густые, богатырская порода.

Вытирая руки о фартук, подошла и Ван Шоуэ, чтобы получше разглядеть внука… лоб и глаза всё же в Сяоин пошли, утончённые.

Меж женщинами завязался спор о том, в кого же больше удался ребёнок; сидящий в стороне Люй Манцан молча приложился к рюмке, не вмешиваясь.

Листья на финиковом дереве облетели подчистую, оголённые сучья тянулись к пепельному небу.

Сунь Эргоу не пришёл. Его никто и не звал.

Правда, за столом Чжао Сыхай вскользь упомянул, что Сунь Эргоу хворает всерьёз, исхудал до неузнаваемости, и начальство перевело его в хозяйственную часть, освободив от архивных дел.

Люй Манцан отправил в рот кусок куриного мяса, тщательно пережёвывая, коротко хмыкнул и промолчал.

В разгар трапезы Аньпин проснулся и уставился глазами в потолок. Цуйлань подскочила и легко ткнула его пальчиком в щёчку.

Тот повернул головку и зевнул прямо на неё. Цуйлань рассмеялась.

И тут Люй Манцан внезапно осознал, что со времени прошлогодних весенних раскопок гроба это был первый раз, когда кто-то в их доме искренне улыбнулся.

Тем же осенним сезоном комунна затеяла в Лихуачжэне масштабную кампанию по выравниванию земель.

Бульдозеры вломились на холм Хуантуган, сгребая в сплошные пласты холмы, что веками вздымались окрест.

Заведующий Цянь примчался на выручку со своими людьми из уездного дома культуры, встав грудью перед бульдозерами с требованиями предварительных археологических изысканий, но тяжёлая техника не остановилась.

Все те холмики сровняли с землей в считанные часы.

Заведующий Цянь стоял посреди разровненной глины, с рулеткой и блокнотом в руках, с абсолютно растерянным видом.

Позднее он рассказывал коллегам, что под Лихуачжэнем наверняка залегает целый комплекс минских захоронений, и устрой они системные раскопки, возможно, отыскали бы полные руины того древнего храма, что прятался под усадьбой Лю.

Только слушать его никто не стал. Выравнивание земли – задача политическая, а мнения работников культуры стоят в самом конце списка.

Зато машинист бульдозера оказался парнем смышлёным.

Сгребая грунт на самом восточном краешке холма Хуантуган, нож отвала вытолкнул на поверхность несколько обломков кирпичей с выбитыми на них знаками; он не стал давить их гусеницами, а просто смахнул ногой в сторону.

Позже заведующий Цянь подобрал эти черепки и увёз в уезд в холщовой сумке.

На одном из обломков после снятия бумажного оттиска проступил иероглиф «Лю».

Тот самый иероглиф, что красовался на могильной стеле «Могила госпожи Лю из рода Лин» под фундаментом дома Люй.

Заведующий Цянь внёс эту находку в приложение к годовому отчёту и выслал копию Чжао Сыхаю.

Тот показал письмо Люй Манцану. Прочитав его, тот вымолвил всего четыре слова: ─ Стало быть, Лю.

Сложив листок, он возвратил его Чжао Сыхаю.

назадназад
1 ... 31 32 33 34 35 ... 42
впередвперед