Тьечжу стукнул по замку камнем пару раз, и проржавевшее ушко с сухим треском отломилось.
Ухватившись пальцами за край крышки, он с усилием потянул её вверх.
Железо издало противный скрежет, крышка подалась.
Луч фонарика скользнул внутрь. Изнутри ящик проржавел не так сильно: на дне лежала промасленная ткань, почерневшая от времени, а на ней покоился какой-то предмет.
Бухгалтерская книга. В синей матерчатой обложке, на нитках, сохранившаяся удивительно хорошо: масло и металл защитили её от ила и песка, страницы хоть и отсырели, но водой не раскисли.
Протянув руку, Люй Манцан взял тетрадь, а пальцы у него мелко подрагивали.
Раскрыв первую страницу, он увидел аккуратный мелкий почерк, выведенный кистью: каждая строчка ровная, каждый иероглиф четок.
В самой первой строке значилось: «Запись обрядов в обителях живых и мертвых рода Ма, с двадцать восьмого по тридцать первый год правления под девизом Гуансюй».
Ниже шли аккуратные записи, одна за другой:
в такой-то день такого-то месяца такого-то года – определение фэншуй для такой-то усадьбы, получено столько-то серебра;
в такой-то день такого-то месяца такого-то года – обряд успокоения духов и защиты дома для такого-то семейства, получено столько-то серебра.
Каждая трата фиксировалась с педантичной точностью, до лянов и фэней.
Люй Манцан перелистывал страницу за страницей, и по мере того, как он продвигался к концу, сердцебиение всё ускорялось.
На третьей странице с конца он наткнулся на одну запись:
«Седьмой день третьего месяца тридцать первого года Гуансюй. Дом семьи Лю в посёлке Лихуачжэнь. Усмирение зла в центральном дворце. Получено двести лянов серебра. Дополнительно получена пара золотых шпилек и нефритовый браслет».
Двести лянов серебра. Да еще золотые шпильки с нефритовым браслетом.
Руки Люй Манцана затряслись. Сумма была огромной.
Двести лянов серебра в годы правления Гуансюй позволяли купить добрые несколько десятков му прекрасной пашни.
Ради этого погребения с усмирением душ его прадед выпотрошил семейную кубышку почти до дна.
Он продолжил чтение.
Рядом с записью шла приписка другим почерком – более небрежным, словно написанная наспех:
«В сем доме злоба несусветная, обычным порядком не усмирить. Применено живое заклание. По прошествии хозяин раскаялся, явился требовать серебро назад. Уплачено».
Ниже шла ещё одна строка, разобрать которую из-за каракулей почти не удавалось:
«Обида рода Лю безмерна, боюсь, удержать не удастся. Сию записку оставляю в залог. Елико впредь у семьи Лю стрясется беда – бежать без оглядки».
Подпись: Ма Шоуе.
Глядя на эти неразборчивые каракули, Люй Манцан чувствовал, как у него стынет кровь в жилах.
Этого человека по фамилии Ма звали не «мастер Ма», а Ма Шоуе.
В своей записке он черным по белому вывел: «Обида рода Лю безмерна, боюсь, удержать не удастся»…
Он знал, что гнев прабабки безграничен, он знал, что обряд усмирения душ мог не сработать.
Он даже оставил лазейку для себя: «Елико впредь у семьи Лю стрясется беда – бежать без оглядки».
А после того как прадед потребовал серебро обратно, он вернул эти двести лянов.
Прадед поносил его мошенником именно поэтому – он раскаялся.
Прадед понял, что его надули, и хотел вернуть деньги, хотел отыграть всё назад.
Но прабабка была уже мертва. Гроб уже закопали.
Деньги вернули, а человека обратно не воротишь.
Люй Манцан дошел до последней страницы.
Там не было никаких записей о деньгах – лишь небольшой абзац текста свежими чернилами. Было очевидно, что его дописали позже, и почерк отличался: каждая буковка выведена тщательно, с нажимом.
«Сию книгу оставляю тому, кому суждено её обрести. Ма Шоуе – мой наставник, скончался в тридцать четвертый год Гуансюй в Баодине. Перед смертью завещал беречь сей манускрипт в ожидании потомков рода Лю».
«Однако наставник до конца дней своих не сумел распутать проклятие рода Лю. Столь свирепого погребального обряда он не видывал за всю жизнь. Елико потомки рода Лю добудут сей фолиант, да ведают о причинно-следственной связи. Способ снятия проклятия сокрыт не в медном замке и железном коробе, не в канонах и заклинаниях. Он – под центральным дворцом».
Подпись – иероглиф «Фэн».
Люй Манцан перечитал этот отрывок дважды, и страх в его сердце лишь усилился.
Эта книга записей осталась от ученика Ма Шоуе.
Ма Шоуе умер в тридцать четвертом году Гуансюй в Баодине, не прошло и трех лет после того обряда.
И даже перед смертью он помнил о деле семьи Лю в Лихуачжэне, наказав ученику беречь эту тетрадь до тех пор, пока потомки рода Лю не отыщут её.
Почему? Из чувства вины? Или потому что знал: печать рано или поздно падет, и когда это случится, семье Лю понадобится данная книга?
А тот ученик по фамилии Фэн обмолвился: «Способ снятия проклятия сокрыт под центральным дворцом».
Центральный дворец – это фундамент посредине главной комнаты дома.
Гроб был зарыт именно под центральным дворцом.
Гроб уже сожгли, прах перенесли, но то, что находилось под центральным дворцом… «Оболочка сгорела, но то, что было внутри, осталось».
Монахиня Ли говорила о железной пластине. Теперь и в записях значилось: «под центральным дворцом».
Под фундаментом всё ещё что-то оставалось.
Люй Манцан захлопнул тетрадь, завернул её обратно в промасленную ткань и сух за пазуху.
Поднимаясь на ноги, он почувствовал, что ноги едва держат.
Тьечжу с тревогой наблюдал за ним, вопрошая, что же написано в книге.
Люй Манцан ничего не ответил, обронив лишь: ─ Сначала донесем вещи до дому. ─
Вернувшись, он показал тетрадь Тьечжу и Чэнь Вэйдуну, и втроём они при свете керосиновой лампы прочли все записи от корки до корки.
Покончив с чтением, Чэнь Вэйдун какое-то время молчал, после чего набросал на бумаге временную шкалу, пометив ключевые вехи:
Седьмое число третьего месяца тридцать первого года Гуансюй – Ма Шоуе проводит обряд в доме Лю, получено двести лянов серебра.
В течение трех последующих дней прабабку заживо погребают, прадед внезапно умирает.
Тридцать четвертый год Гуансюй – Ма Шоуе умирает от болезни в Баодине, перед смертью завещав ученику беречь бухгалтерскую книгу.
Ученик по фамилии Фэн, имя неизвестно, дальнейшая судьба неизвестна.
Спустя десятилетия, в тысяча девятьсот шестьдесят пятом году, семья Лю откапывает гроб, сжигает его, и всё всплывает наружу.
Чэнь Вэйдун отложил кисть, поднял взгляд на Люй Манцана, и на лице его застыло непривычно мрачное выражение.
Он снова подхватил кисть и вывел на свободном клочке бумаги единственный иероглиф… «Фэн».
Обвел его кружком и поставил рядом вопросительный знак.
─ Этот ученик по фамилии Фэн, раз уж он оставил книгу потомкам рода Лю, почему не назвал своего полного имени? ─
Произнес Чэнь Вэйдун. ─ Оставил лишь фамилию – значит, опасался чего-то. Быть может, за ним самим в ту пору охотились. А может… ─
Он не договорил. Люй Манцан посмотрел на него в ожидании продолжения.
Поправив очки, Чэнь Вэйдун договорил:
─ А может, он вовсе и не собирался облегчать потомкам рода Лю поиск этой тетради. ─
Все трое погрузились в молчание.
Огонёк керосиновой лампы беззвучно горел под стеклянным колпаком, вытягивая тени мужчин в длинные силуэты.
Спустя долгое время Люй Манцан поднялся и запер тетрадь в сундук.
─ То, что скрыто под центральным дворцом, ─ промолвил он, ─ придется выкопать. ─
Тьечжу посмотрел на него, напоминая, что стены уже сложены и крыша поставлена.
Копать – значит разрушать кладку. Спрашивая, как именно он намерен это сделать.
Помолчав немного, Люй Манцан ответил: ─ Ломать стены не будем. Выроем подкоп сбоку. ─
План «выкопать сбоку» подразумевал проход косого шурфа под фундаментом внешней стены нового дома, двигаясь наискосок вниз до тех пор, пока не удастся добраться до основания точно под центром главной комнаты.
Таким образом не придется ни рушить стены, ни портить полы, а со стороны ничего и не заметишь.
Эту идею подсказал старик Хань.
Проработав каменщиком тридцать лет, он повидал фундаментов больше, чем съел соли, и заверил, что способ вполне рабочий, но требовался слаженный труд двоих: один копает внизу, второй вытаскивает землю наверх, да и делать всё нужно под покровом ночи, чтобы днем никто из посторонних глаз не приметил лишнего.
─ Я полезу копать, ─ вызвался Тьечжу.
Люй Манцан покачал головой: ─ Ты слишком широк в плечах, там не развернуться. Я спущусь сам. ─
Тьечжу попытался возразить, но отец оборвал его: тут не о чем спорить, это дело он должен сделать лично.