Уже смеркалось, дикая трава на холме покачивалась под порывами ветра, словно в зарослях кто-то ползал.
Тётушка Чжао сказала: «Оболочка сгорела, но то, что было внутри, осталось».
Он прокручивал эту фразу в голове снова и снова, пока в памяти внезапно не всплыло то место, о котором он совершенно забыл.
Гроб сгорел.
Прах он зарыл у родового кладбища.
Но то, что находилось внутри гроба… тогда он выбирал одни лишь кости, а все эти погребальные дары, амулеты, железные цепи – всё это смешалось в куче пепла, он сгреб это в сторону, а позже, при засыпке фундамента, всё ушло в землю вместе с битым кирпичом.
Если «письмо», о котором говорила прабабка, вовсе не железная пластина, а что-то другое? Если эта вещь до сих пор лежит в той куче золы?
Стены фундамента уже были возведены. Крыша поставлена. Чтобы копать теперь, придется ломать кладку.
Люй Манцан долго стоял у ворот, раздумывая, и в конце концов решил пока ничего не трогать.
Дом только что достроили, рушить стены означало пустить все труды прахом. К тому же люди из уезда не спускали с него глаз, Сунь Эргоу по-прежнему следил за ним – затевай он сейчас раскопки фундамента, это выглядело бы как явка с повинной.
Незаметно подступил июнь, пшеницу убрали, посадили осенние культуры.
Летняя страда – самое горячее время в году для производственной бригады, на поля выходили от мала до велика, выходя затемно и возвращаясь после наступления темноты.
Люй Манцан со своей второй бригадой пять дней косил пшеницу, а затем трое суток напролёт крутился на гумне: молотил зерно, веял его и засыпал в закрома.
Он сильно исхудал, но на душе стало даже легче… от тяжелой работы дурные мысли улетучивались, вечерами он валился с ног и спал без снов.
Однако в глубине души он понимал никуда те тревоги не делись – их просто временно отложили в сторону.
Цуйлань всё ещё мучили кошмары, хоть и не так часто, как раньше.
Люй Дзао слабела с каждым днём, аппетит пропал почти наполовину, порой она выпивала за день всего полмиски жидкой каши.
Большую часть времени она лежала на канэ, перебирая свои чётки и шепча молитвы.
Со стороны коммуны пока было тихо, но Чжао Сыхай предупредил его, что Сунь Эргоу перевели в уездную рабочую группу движения «четырех очисток» на должность бригадира – поручили ведать проверкой «исторических вопросов», и власти у него стало куда больше прежнего.
К концу июня дядюшка Лаомао всё еще не вернулся.
Жители посёлка Лихуачжэнь уже начали про себя считать его мертвым.
Одни говорили, что он свалился в реку и утонул, другие – что его утащили волки, третьи – что он сам решил уйти из жизни и покончил со всем в каком-то глухом месте.
Люй Манцан чувствовал, что всё это не так, но объяснить толком не мог.
Пока однажды кое-что не обнаружилось в реке.
Какой-то парнишка из деревни, ловя рыбу на речке за селом, выудил со дна матерчатый ботинок.
Тот был с черным верхом, подошва истончилась до предела, а бока были залатаны в несколько слоев.
Парень принес обувку в деревню показать людям, и кто-то сразу признал её – это же ботинок дядюшки Лаомао.
Когда Люй Манцан примчался к реке, находка валялась на прибрежной траве, и вокруг неё уже собралась толпа.
Тьечжу присел на корточки, осмотрел ботинок и поднялся к отцу: материал насквозь пропитан водой, покрыт водорослями, а к подошве прилип речной ил.
Значит, на дне ботинок пролежал уже не один день, а вовсе не упал туда только что.
Кто-то предложил залезть в воду и пошарить на дне, глядишь, и сам старик там.
Чжао Сыхай позвал двух парней, умевших плавать, и они несколько часов обшаривали реку ниже по течению.
Выловили лишь охапку гнилых веток, порванную рыболовную сеть да ржавую лопату. Дядюшку Лаомао не нашли.
Но одна деталь не давала Люй Манцану покоя.
На подошве того ботинка остался речной ил, но на том участке реки глубина едва достигала человеческого роста, да и течение было тихим.
Если дядюшка Лаомао в самом деле свалился в реку и утонул, тело не могло уплыть далеко.
И тем не менее его не нашли ни выше, ни ниже по течению.
Разве что в воду он не падал. Разве что ботинок туда кто-то бросил нарочно.
От этой мысли у Люй Манцана мороз пробежал по коже.
Он вспомнил слова Ли Саня о том, как тот выбросил медную ключ-молоток с выбитым иероглифом «Ма» в реку… в эту самую реку.
Ли Сань выбросил ключ и пропал дядюшка Лаомао примерно в одно и то же время. Простое совпадение?
Или между этими событиями есть какая-то связь? Неужели дядюшка Лаомао что-то знал про этот ключ?
Может, кто-то испугался, что он знает слишком много, и столкнул его в воду?
─ Когда ты в последний раз видел дядюшку Лаомао? ─ спросил Люй Манцан у Тьечжу.
Тьечжу припомнил: ─ Дней за четыре-пять до того, как нашли тот ботинок. Я ходил к реке за водой и видел, как он возвращался от берега – на ногах, кажется, были как раз эти самые ботинки.
─ Он что-нибудь говорил?
─ Перекинулись парой слов. Спросил, как продвигается строительство нашего дома, я ответил, что скоро будем крышу ставить. Он бросил: «Хорошо, что строите, как построите – на душе спокойнее станет», – и пошел дальше.
Люй Манцан больше ничего не стал расспрашивать.
Присев на берегу у мутной воды, он вдруг подумал: в этой реке наверняка скрывается что-то ещё.
Медная ключица с иероглифом «Ма». Матерчатый ботинок в речном иле. Кто знает, что ещё там таится.
Он не мог позволить дядюшке Лаомао сгинуть вот так бесследно. Придется обшарить реку.
В ту же ночь Люй Манцан и Тьечжу вооружились фонариком да длинным бамбуковым шестом и снова отправились к реке.
Люй Манцан привязал фонарь к концу шеста и опустил в воду.
Луч света рассеялся в воде мутным желтоватым пятном, видимость была меньше полуфута.
Дно сплошь покрывали ил и галька, разглядеть что-либо не представлялось возможным.
Тьечжу сбросил штаны и полез в реку – вода доходила ему до пояса.
Он шарил ногами по дну добрых полчаса, но, кроме камней и гнилой грязи, ничего не нащупал.
Когда он уже собирался выходить на берег, нога во что-то уперлась.
Предмет был не то круглым, не то квадратным, похожим на металл.
Глубже вздохнув, парень нырнул с головой и зашарил руками в иле.
Пальцы наткнулись на ледяной продолговатый предмет, он ухватился за него и потянул – илистое дно держало крепко, и вещица подалась лишь после второго рывка.
Вынырнув на поверхность, он высоко поднял находку над головой. Луч фонарика осветил её, и все умолкли.
Это был медный замок.
Размером с добрую половину ладони, замок покрылся зелёной патиной, дужка намертво проржавела, а сам он был залеплен водорослями и илом.
Тьечжу ополоснул замок в речной воде, обнажив узоры на корпусе. На замке был выбит иероглиф… «Ма».
Люй Манцан принял замок из его рук, и пальцы у него слегка дрожали.
Присев на берегу, он принялся вертеть его в руках. Выбитый на замке иероглиф «Ма» точь-в-точь совпадал с тем, что описывал Ли Сань.
Замок и ключ составляли пару.
Ключ выбросил в эту реку Ли Сань.
И замок обнаружили в этой же реке.
Этот замок принадлежал мастеру Ма, и ключ тоже был его.
Если замок здесь, то где же то, что он запирал?
Люй Манцан резко подскочил на ноги, прошел вдоль берега пару шагов, водя лучом фонаря из стороны в сторону.
Раз в реке нашелся замок, вполне могло найтись и что-то ещё.
Тьечжу продолжил шарить по дну, и его пальцы снова наткнулись на что-то твердое.
На сей раз это был плоский прямоугольный предмет, зарытый в ил так, что наружу торчал лишь уголок.
Подцепив его за этот угол, Тьечжу потянул наверх – ил сопротивлялся упорно, и парню пришлось перехватить поудобнее, прежде чем вытащить вещицу наружу.
То был железный ящик.
Размером с книгу, он сильно проржавел, железные бока покрылись вздувшимися пузырями.
Тьечжу вынес его на берег и положил на камень.
Медный замок как раз отвалился от этого ящика: на крышке имелась проушина, в которой ничего не было – судя по всему, именно туда прежде и крепился замок.
─ Открывай, ─ велел Люй Манцан.