С расставанием с должностью жизнь Люй Манцана удивительным образом упростилась.
Теперь он каждый день выходил на работу вместе со второй производственной бригадой, послушно выполняя любые поручения.
Будь то прополка, вывоз удобрений, чистка каналов или полив полей – он брался за любую работу, не выбирая легких путей.
Немсловчивый от природы, теперь он и вовсе почти не раскрывал рта.
Односельчане поначалу испытывали неловкость: привыкнув к нему в роли бригадира на протяжении десятка лет, они не сразу сообразили, как держаться с обычным рядовым колхозником.
Впрочем, через пару дней все привыкли – кто звал по-старому Манцаном, кто так же нагружал работой.
Вскоре подошло к концу и временное отстранение Чжао Сыхая.
Проверка длилась более сорока дней и завершилась формулировкой: ─ «Грехи незначительны, от наказания освободить». ─
Однако кресло секретаря ячейки ему вернуть не позволили, совместив эту должность с обязанностями секретаря Чжоу.
В день возвращения в деревню Чжао Сыхай выглядел исхудавшим, а голова его заметно поседела.
Два дня он пролежал дома, не показывая носа на улицу, а на третье утро поднялся, взвалил на плечо мотыгу и отправился в поле.
Кто-то окликнул его у межи: ─ Секретарь Чжао! ─ на что он даже не обернулся: ─ Какой я тебе секретарь, зови просто стариком Чжао. ─
Выйдя в поле, Чжао Сыхай намеренно выбрал полосу земли рядом с делянкой Люй Манцана и, орудуя тяпкой, завел негромкий разговор.
Он поведал, что во время проверок недоброжелатели раскопали историю о том, как его прадед носил гроб для семьи Лю, и теперь весь их род клеймили не иначе как «пособников феодальной сволочи».
При нынешнем ветре на дворе, сокрушался он, преступлением объявлялось даже то, что твой предок полвека назад держал в руках погребальные лямки.
Люй Манцан только вздохнул: ─ Это я тебя подвел. ─
─ При чем тут ты, ─ отмахнулся тот. ─ Нынче такое время, что черную кошку и в белом пуху разглядят. ─
Два бывших партийных руководителя плечом к плечу стояли под палящим солнцепеком, выпалывая сорняки.
Макушки пекло так, что макушка горела огнем, а жесткие листья сорго то и дело полосовали руки до красных царапин.
Больше они не говорили ни слова, молча увязая ногами в размягченной земле.
В те же дни разительные перемены происходили и с Цуйлань.
Самым заметным чудом стало то, что после извлечения проклятого гвоздя её перестали мучить ночные кошмары.
Прежде каждое утро её подушка оказывалась мокрой от слез, под глазами залегали черные тени, а сама девушка выглядела так, будто из нее выпили всю жизненную силу.
Теперь же она просыпалась с ясным взглядом, порой вставая даже раньше Ван Шоуэ, чтобы самостоятельно затопить печь, вскипятить воду и поставить кашу.
Она даже заметно поправилась: впалые щеки округлились, на руках появилась здоровая плоть.
Увидев как-то раз из окна, как дочь несет с колодца тяжелое коромысло – вода плещется у самых краев, ладони покраснели от натуги, но шаги остаются уверенными и твердыми, – Ван Шоуэ почувствовала, как камень, давивший ей на сердце больше года, наконец-то начал сдвигаться с места.
Цуйлань снова начала выходить за околицу.
Раньше она боялась показываться людям на глаза, чудилось, будто каждый встречный смотрит на нее с осуждением.
Теперь этот страх отступил: она сама ходила в лавку за соевым соусом, стирала белье на речке и даже носила лекарства слепой старухе Люй-Чжао в соседний тупик.
Встречая знакомых, она первой здоровалась, а порой и останавливалась перекинуться парой фраз.
Сельчане в один голос говорили, что девку словно заново переродили.
Тем не менее, с наступлением темноты она по-прежнему старалась не покидать порог. Как только опускались сумерки, ноги её из дома не выходили.
Если же нужда заставляла выйти – например, до ветру, – она непременно звала с собой мать или зажигала карманный фонарь на самую мощную яркость.
Заметив эту странность, Люй Манцан спросил, не боится ли она чего-то по-прежнему, но дочь отрицательно покачала головой: страха нет, есть лишь какое-то внутреннее беспокойство.
Стоит ночи вступить в свои права, как двор кажется донельзя пустым – не мертвенно-пустым, а будто из него насильно вытеснили чье-то незримое присутствие.
Люй Манцан понял её с полуслова: прабабушка ушла, и это её неожиданное отсутствие непривычно для живых.
В один из душных июльских вечеров, когда цикады в ветвях дерева унаби надрывали горло в исступленном звоне, произошло странное.
Цуйлань собирала сохнущее во дворе белье, как вдруг замерла, склонив голову набок, будто прислушиваясь к чему-то.
Тьечжу, сидевший неподалеку с точильным бруском в руках, окликнул сестру, осведомившись, в чем дело.
─ Кто-то зовет меня, ─ тихо ответила та. ─ Голос еле слышный, будто прямо у самого уха. ─
─ И что говорят? ─ поинтересовался Тьечжу.
Цуйлань покачала головой: ─ Разобрать невозможно. Наверное, ослышалась. ─
Она занесла вещи в дом, а Тьечжу продолжил возиться с лезвием косы.
Однако ни на следующий день, ни через день странный шёпот не прекратился.
Каждый раз в предвечерний час, на грани сумерек, звук доносился из самого глухого угла двора.
Поделившись тревогами с матерью, она призналась: этот голос не пугает так, как крики призрачной женщины в красном из прежних кошмаров.
Тот прежний шёпот заставлял кровь стынуть в жилах от одного звука, а этот – нет.
Ван Шоуэ заволновалась и передала всё мужу.
Поразмыслив, Люй Манцан решил снова сходить за монахиней Ли.
Впрочем, идти никуда не потребовалось: монахиня явилась сама.
В тот день после работы он мыл лицо у калитки и вдруг заметил на пыльной дороге одинокую фигуру в серой робе.
Приглядевшись, он узнал монахиню Ли.
Она исхудала еще сильнее прежнего: скулы остро выпирали под кожей, глаза запали глубоко в орбиты, но взгляд по-прежнему источал пронзительный свет.
При ней по-прежнему был старый котомчатый мешок, а шагала она мерно и неторопливо, словно шла по давно знакомой тропе.
Люй Манцан зазвал гостью во двор, Ван Шоуэ тут же вынесла воды.
Монахиня опустилась на лавку и окинула взглядом хозяйство.
Новый дом высился аккуратными белыми стенами, вымощенный кирпичом двор сверкал чистотой, на ветках унаби наливались соком зеленые плоды, а в загоне для птицы суетилось несколько желтых цыплят.
Отводя взгляд от этих примет новой жизни, она перевела его на Цуйлань.
Девушка как раз вернулась с полей, с брызгами грязи на штанинах и корзиной фасоли в руках.
Заметив монахиню, она остановилась.
Та внимательно изучила её лицо и произнесла: ─ Цвет кожи стал гораздо здоровее. ─
Цуйлань оставила корзину у порога кухни, вытерла руки о фартук и села напротив гостьи.
Она молчала, предоставляя слово старшей.
Та не стала ходить вокруг да около: ─ Значит, тот гвоздь вы вытащили? ─
Получив утвердительный кивок Люй Манцана, монахиня одобрительно кивнула: ─ И правильно сделали. ─
Выдержав паузу, она произнесла слова, заставившие всех присутствующих затаить дыхание:
─ В вашем доме кое-что осталось. Когда гвоздь вынули из земли, злая энергия рассеялась, но она шестьдесят лет давила на усадьбу. Уходя, она потревожила то, что лежало под ней. ─
Люй Манцан напрягся: ─ Что именно потревожила? ─
Монахиня пояснила: ─ Ваша усадьба стояла на своем месте задолго до того, как здесь появилась та могила. ─
─ Гроб принадлежал прабабушке, и гнев исходил от неё же, но гвоздь вбили не в сам гроб, а прямо в жилу земли. Стоит потревожить жилу, как наружу всплывает всё, что было сокрыто в глубине веков. ─
Сердце Люй Манцана сжалось в комок.
В памяти всплыла фраза из «Полной записи методов усмирения рода Ма»: ─ «Усмиряющий гвоздь уходит под землю и срастается с артефактом. Извлеки артефакт – и гвоздь останется сиротеть, но не исчезнет». ─
Гвоздь вынули, артефакт забрали, прабабушка ушла.
Но стержень десятилетиями терзал земную артерию, и после его извлечения там осталась пустота. Что теперь поднимется из этой черной дыры?
Монахиня достала из мешка три предмета: пучок благовоний, медное зеркало размером с ладонь и маленький красный мешочек с киноварью.
Она повесила зеркало точно по центру дверного косяка горницы, отражающей поверхностью наружу.
Затем воткнула по палочке благовония по четырем углам двора – только не в землю, а вверх тормашками в пиалы, наполовину наполненные водой.
Напоследок она тончайшей линией очертила киноварью периметр двора вдоль основания стен, замкнув пространство в красный круг.
Закончив приготовления, она замерла под деревом унаби с закрытыми глазами, беззвучно шевеля губами, будто беседуя с невидимым собеседником.
Наконец веки дрогнули, она открыла глаза и велела Цуйлань: тот голос прозвучит еще раз, и когда это случится, не нужно бояться или прятаться – выйди на середину двора и скажи всего одну фразу.
Девушка испуганно спросила: какую именно?
─ Произнеси: «Я знаю», ─ ответил голос монахини.
─ Чей это голос? – не удержалась Цуйлань.
Монахиня отрицательно качнула головой: ─ Не знаю. Не прабабушка – та уже ушла. Другой. ─