«Помешанная»
Глава 39 из 42
Настройки чтения
18px
1.8
1

«Помешанная»

Глава 39

«Помешанная»

Люй Манцан стоял у сельской околицы, сжимая в руках потрепанную книгу в матерчатом переплете и две ржавые железки, и глядел вслед удаляющимся красным габаритным огням джипа.

Вернувшись домой, он спрятал замок и ключ на самую глухую полку главного дома, рядом с резной грушевой дощечкой «Табличка с именем госпожи Лю из рода Лин» и бабушкиным нефритовым амулетом.

За старинную книгу он взялся не сразу, усевшись при свете керосиновой лампы лишь поздним вечером.

Том оказался вовсе не той «Полной записью методов усмирения рода Ма», которую он когда-то сдал властям, а совершенно другим сочинением… под заглавием «Собрание сведений о жилищах инь и ян», авторство коего приписывалось некому Ма Шоуе.

Внутри отсутствовали всякие заговоры и обряды изгнания нечисти, зато пестрели путевые заметки геоманта с лаконичными записями: такой-то дом, ориентация по сторонам света, особенности местной энергетики.

На предпоследней странице обнаружилась приписка, сделанная наскоро, размашистым и крупным почерком, отличавшимся от прочего текста:

«Усадьба семьи Лю в Лихуачжэне, под основанием фундамента – древнее погребение, в коем покоится госпожа Лю из рода Лин. Лин – девичья фамилия прабабушки нынешнего хозяина по фамилии Лю. Спустя три сотни лет однофамилицы оказались заперты в одной могиле по воле небес или слепого случая? Мне неведомо. Оставляю сию заметку потомкам на откуп».

Люй Манцан перечитал этот абзац трижды. Значит, Ма Шоуе изначально ведал, что таится в толще земли. Знал с самого первого дня.

И выбрал место для захоронения прабабушки вовсе не из-за токов земли или фэншуй, а исключительно потому, что там уже лежала женщина по фамилии Лин.

Столкнув под одним надгробием двух тезок и забив железные колья, он надеялся на веки вечные замуровать накопившуюся злобу. Но просчитался.

Не то чтобы тайное знание подвело, просто расчет оказался неверен с самого начала. Злобой злобу не вытравить – она лишь напластовывается глубже с каждым годом.

Захлопнув переплет, Люй Манцан водворил книгу в шкаф и затворил створки. Выйдя во двор, он надолго застыл под кроной дерева унаби.

Ночь стояла глухая, молодая листва тихо шуршала под ночным ветерком, точно кто-то нашептывал тайны.

Он поднял взгляд на раскидистые ветви, затем опустил его к корням… Стержневые отростки уходили глубоко в чернозем, пробивая уплотненную глину, слои пепла, остатки сгнивших гробов и трехвековые пласты истлевших человеческих костей, опускаясь далеко за пределы любого человеческого воображения.

Похлопав ствол напоследок, словно желая старому другу спокойной ночи, он вернулся в избу.

На заре следующего дня, взвалив на плечи мотыгу, хозяин отправился прореживать просо на том самом косогоре у подножия Хуантугана.

Солнце заливало пашню, подсвечивая свежевспаханный суглинок и седые пряди на его голове.

Присев на корточки, он методично выдергивал лишние ростки, оставляя между ними ровные промежутки.

Почва под пальцами подавалась мягко, отдавая влажным, свойственным лишь весенней пашне духом.

Ближе к полудню, разогнув спину и утирая пот, он окинул взглядом окрестности: холм Хуантуган был полностью срыт, поверх него пролегла новая дорога, по которой то и дело пылили трактора.

Сглаженные за века бугры превратились в ровные террасы, засеянные кукурузой и хлопчатником, слившиеся с общим пейзажем так, что от прежних могил не осталось и следа.

Отвернувшись, он снова принялся за работу.

Молодые побеги зеленели сочной зеленью, их корни комьями держали сырую землю, которая осыпалась от легкого встряхивания.

Сорную травицу вместе с лишними ростками он швырял прямо в междурядье, где уже образовался толстый, мягкий подстилающий слой.

Рассудок Ван Шоуэ помутился тем самым летом.

Сначала началось с банальной забывчивости. То забудет посолить обед, то подкинуть дров в печь, то собрать яйца из курятника.

Навестившая родителей Цуйлань обнаружила в кухонном шкафу сразу три миски с кашей… сваренных в один день: мать заварила порцию, запамятовала подать на стол, сварила вторую, опять забыла, а после состряпала третью.

Все три пиалы стояли в ряд, содержимое давно прокисло.

Вывалив испорченную еду цыплятам и перемыв посуду, дочь промолчала об увиденном, но перед уходом шепнула Чжао Сяоин: ─ Мама в последнее время памятью слабеет, присмотри за ней лишний раз.

Та и сама уже всё заметила.

Как-то раз, отправившись в лавку за солью, Ван Шоуэ посреди дороги забыла, зачем шла, долго стояла посреди улицы, а после вернулась с пустыми руками.

В другой раз, собирая на поле хлопчатник, она вдруг вскочила и заявила соседкам, что ей пора стряпать обед – хотя солнце стояло высоко и до вечера было еще часа два.

Люй Манцан хранил молчание, но на душе скребли кошки.

Вспомнилась матушка Люй-Чжао, у которой в преклонные годы тоже началось подобное помутнение рассудка.

Только свекровь перешагнула семидесятилетний рубеж, а Ван Шоуэ едва разменяла шестой десяток.

Если она сдает сейчас, как же жить дальше?*

По-настоящему семью испугал один июльский случай.

Вернувшись с полевых работ на закате, Люй Манцан застал жену стоящей у дерева унаби – она тихо разговаривала с той самой надбитой пиалой.

Вроде бы ничего нового: она каждый вечер вела беседы с посудиной уже несколько лет кряду. Но на сей раз слова заставили его замереть на месте.

Обращаясь к миске, она приговаривала: ─ Матушка, голодна ли ты? Я сварила лапшу, попробуй, соли хватило ли?

С этими словами она приподняла ее, сделала вид, что помешивает палочками пустое дно, опустила черепок на землю и, присев на корточки, зашептала: ─ Пересолила? Ну ничего, в следующий раз покладу поменьше.

Поднявшись на ноги, она направилась к кухонной двери и бросила через плечо в сторону пустой пиалы: ─ Матушка, не уходи, у меня еще разговор к тебе есть.

Люй Манцан застыл на пороге, вцепившись пальцами в деревянный косяк так, что ногти побелели.

Он окликнул ее: ─ Шоуэ!

Та обернулась с абсолютно безмятежным выражением лица и поинтересовалась, что случилось.

Муж спросил, с кем она беседует.

Ван Шоуэ кивнула на дерево унаби: ─ С матушкой, с кем же еще. Она же только что здесь сидела, неужто не видел?*

Старик перевел взгляд туда, куда она указывала: под ветвями белела лишь треснутая пиала, донельзя пустая, без единого зернышка внутри.

Введя жену в дом, он усадил ее на кан.

Та послушно опустилась на циновку, однако взгляд ее неотрывно скользил по окну, словно во дворе происходило что-то занимательное.

Когда с работы вернулся Тьечжу, отец отвел его во двор и поведал о случившемся.

Выслушав рассказ, сын подошел к дереву унаби, поднял глиняную чашку: обычный серый фаянс с отбитым краем, стенки которого до блеска затерты пальцами за годы привычных манипуляций.

Вернув ее на место, он вошел в избу, присел перед матерью на корточки, взял за руки и тихо произнес: ─ Мам.

Ван Шоуэ поглядела на сына, слегка растерявшись, провела ладонью по его щеке и отчетливым, ясным голосом произнесла: ─ Тьечжу, как же ты осунулся, неужто на ферме опять толком не ел?

У Тьечжу екнуло сердце… Ведь он уже больше года как не работал на той ферме.

Скотный двор распустили еще прошлой зимой, скотину распределили по дворам, а общественное стадо передали под крыло механизаторов.

Спорить с матерью он не стал, ответив лишь: ─ Всё в порядке, мама, просто хлопот на поле прибавилось, ем досыта и сплю крепко.

Ван Шоуэ кивнула, и ее взгляд вновь уплыл за оконное стекло.

Тьечжу проследил за ее взором: за рамой качались лишь голые ветки унаби, сумерки окрашивали листву в темно-зеленый цвет, и изредка срывались источенные червем сухие листья.

Там никого не было. Ни женщины в алых одеждах, ни согбенной фигуры бабушки Люй-Чжао.

назадназад
1 ... 37 38 39 40 41 42
впередвперед