В тысяча девятьсот восемьдесят первом году Цуйлань приехала в Лихуачжэнь встречать Новый год с мужем и детьми.
Чжоу Цзялян впервые справлял праздники в доме тестя, держался излишне застенчиво: переступив порог, он низко поклонился Люй Манцану, а затем отвесил поклон Ван Шоуэ.
Ван Шоуэ сидела на канэ, разглядывая очкастого юнца, и вполголоса осведомилась у Цуйлань, кто это такой.
─ Это же Цзялян, твой зять, ─ ответила Цуйлань.
Ван Шоуэ помедлила с ответом и произнесла: ─ Разве ты не вышла замуж в Чжаочжуан? Почему ты всё еще в родительском доме?
Глаза Цуйлань едва не наполнились слезами, но она сдержалась и, улыбнувшись, сказала: ─ Пришла проведать тебя.
Аньпин повел младших ребятишек отвешивать поклоны старшим.
Старший сын Цуйлань, Чжоу Мин, был на три года младше Аньпина; едва завидев друг друга, мальчишки сбились в кучку и зашептались, то и дело косясь на улицу…
В первый день нового года по селу должны были ходить ряженые, и они нетерпеливо рвались на волю.
Младшей дочке Чжоу Лин едва исполнилось четыре года; заплетя две тонкие косички-баранки, она боязливо пряталась за спину отца, пока Чжао Сяоин ловко не выудила её и не сунула в рот леденец, после чего девочка наконец разжала пальчики, сжимавшие штанину Чжоу Цзяляна.
За праздничным столом Люй Манцан выпил в порядке исключения три чарчишки вина.
Со времен тех давних собраний с критикой он почти не притрагивался к спиртному, позволяя себе разве что рюмочку по большим праздникам.
Нынче же он осилил три чарки, лицо его раскраснелось, язык развязался, и он пустился расспрашивать Чжоу Цзяляна о школьных делах…
Чжоу Цзялян занимал должность завуча в начальной школе Чжаочжуана, под его началом трудилось больше десятка учителей и училось свыше трех сотен учеников.
Он рассказывал, что нынче уезд выделяет сельским школам новое учебное оборудование, и их школе досталось два диапроектора да магнитофон – подспорье для уроков словесности и музыки.
─ Дело хорошее, ─ одобрил Люй Манцан. ─ Коли детвора тянется к знаниям, это лучше всего остального.
Затем разговор зашел об успеваемости Аньпина. Тот учился в коммуговской средней школе во втором классе, шел выше среднего: математика давалась легко, а вот словесность хромала – сочинения вечно сдавал не дотянув и до трехсот слов.
Тьечжу посетовал, что из-за такого уклона в одну сторону сын наэкзаменах еще хлебнет лиха. Аньпин обиженно возражал, что по математике у него первое место в классе.
─ Какая польза от твоей первой математики, ─ оборвал его Тьечжу, ─ коль записки написать толком не умеешь? Аньпин умолк.
Люй Нянь вставила со смешком, что брат хоть записки и пишет кое-как, а вот объяснительные строчит лучше всех: в прошлый раз за разговоры на самоподготовке его заставили писать объяснительную, так он накатал пятьсот знаков без единого повторения.
Аньпин потянулся ущипнуть сестру за щеку, но та с визгом спряталась за спину Чжао Сяоин.
Люй Манцан созерцал возню внуков и внучек, пригубил еще глоток из чарчишки.
Перед глазами встал Чэнь Вэйдун, учивший когда-то Тьечжу грамоте при свете керосиновой лампы: в те годы с сочинениями у Тьечжу тоже не ладилось, зато потом он научился писать письма, и самое первое отправил именно Чэнь Вэйдуну.
Письмо это проделало путь из Лихуачжэня в самый Пекин, блуждало больше десяти дней, а в ответном послании Чэнь Вэйдун особо отметил, что почерк Тьечжу заметно выправился.
Ван Шоуэ сидела на краю канэ, перед ней стояла миска с пельменями, но к еде она не притрагивалась, лишь грела о миску ладони, словно согреваясь.
Цуйлань подсела ближе, раскрошила ложкой пельмени и принялась кормить мать. Та проглотила кусочек, пожевала и пробормотала: ─ Солоновато.
У Цуйлань защипало в глазах… с тех пор как она вышла замуж, Ван Шоуэ ни разу не пробовала её стряпни, а замечание насчет соли делала не потому, что распробовала вкус – просто по старой привычке попрекала дочкин кулинарный талант.
Понурившись, Цуйлань подцепила палочками новый пельмень, подула на него и поднесла к материнским губам, стараясь не показывать навернувшихся слез.
После трапезы вся семья собралась в главной комнате встречать наступление нового года.
Аньпин с малышней палили во дворе хлопушки; сухой треск доносился сквозь деревянные двери, наполняя воздух густым запахом серы.
Люй Манцан сидел у квадратного стола, ведя неспешную беседу с Чжоу Цзяляном.
Тот осторожно завел речь о тех самых снах, что видела в свое время Цуйлань – та упоминала о них лишь вскользь, не вдаваясь в подробности.
Помолчав немного, Люй Манцан произнес: ─ Об этом тебе лучше расспросить её саму.
Чжоу Цзялян покосился на Цуйлань, которая как раз вытирала уголки рта Ван Шоуэ, и промолчал.
Лишь спустя долгое время Цуйлань подняла голову и обратилась к мужу: ─ Мама рассказывала мне давным-давно одну историю.
Говорит, в те времена, когда еще была жива прабабушка, в какой-то из новогодних праздников в семье Лю зарезали праздничного борова, и прабабушка лично взялась готовить тушеную свинину. Её стряпню обожала вся округа – жирно, но ни капли не приедается.
А как её не стало, больше никто в роду Лю не мог повторить то блюдо. Чжоу Цзялян полюбопытствовал: почему же? На что Цуйлань ответила: не всякое умение передается дальше. Обрётся ремесло – и нет его, уйдут люди – и не сыщешь.
В горнице воцарилась тишина. Лишь потрескивали поленья в печи да долетали снаружи взрывы хлопушек.
Цуйлань убрала остывшие пельмени в кухонный шкаф, бросила взгляд на одинокое дерево зизифуса во дворе: ветви его покрылись тонким слоем изморози, застыв в оконных проемах.
По весне Люй Манцан посадил посреди двора саженец груши.
Побег отделили от корней старого грушевого дерева на западной окраине села; толщиной он был с большой палец, высотой в три фута, а корни его, укутанные влажным комом земли, туго стягивали мочальные веревки.
Дед выкопал яму в две ступени глубиной, опустил саженец, засыпал землей, крепко утрамбовал подошвами и вылил сверху два ведра воды.
Тьечжу с Чжао Сяоин наблюдали за этим со стороны, а Аньпин с Люй Нянем прибежали помогать.
Аньпин поинтересовался, зачем дед сажает дерево именно здесь. Поразмыслив, Люй Манцан ответил: ─ Раньше на этом месте рос зизифус, да постарел и перестал плодоносить, заменим его грушей.
Аньпин больше не стал допытываться. Он знал, что «прежде» из уст деда обычно уходит в такие дали, которые казались много старше любого известного мальчишке прошлого.
Люй Нянь не вдавалась в такие тонкости – она лишь радостно хлопала в ладоши, приговаривая, что теперь будут свои груши.
Груша принялась.
В первый год она вытянулась на три фута, на второй выбросила несколько белых цветков, но завязи не дала. На третий год на ней завязалось семь плодов – мелких, с тонкой кожицей и нежной мякотью, от одного укуса которых сок струился прямо по подбородку.
Ван Шоуэ съела половину груши, смакуя каждый кусочек, а вынув из рта семечки, долго разглядывала их на ладони и наконец обронила: ─ Вкус один в один как у той груши, что росла у нас во дворе прежде.
Люй Манцан, коловший в этот момент дрова, замер с топором в руках… в усадьбе семьи Лю никогда не росли грушевые деревья.
По крайней мере, со времен правления Гуансюя и по сей день в старом дворе, кроме зизифуса, никаких плодовых деревьев не сажали. Однако спорить с Ван Шоуэ он не стал.
Он лишь опустил топор, расколол полено пополам, наклонился, подобрал куски и аккуратно сложил их поленницей. Быть может, она имела в виду вовсе не этот старый двор, а какое-то другое место из своей памяти.
Может, в её воспоминаниях посреди двора и впрямь зеленело грушевое дерево, весной распускавшее белые лепестки, осенью дававшее плоды, а под его сенью сидела женщина в алых одеждах.
Аньпин сдал экзамены в уездную первую среднюю школу. Из всей коммуны прошли всего трое, и Аньпин оказался единственным от Лихуачжэня.
Когда в село доставили извещение, Тьечжу как раз помогал в правлении артели чинить ученические столы и стулья.
Парторг Ма передал ему конверт со словами: ─ Ну, Тьечжу, твой парень выбился в люди.
Приняв бумагу пальцами, перепачканными древесной пылью, Тьечжу увидел, что красная печать на ней еще не до конца высохла.
Вскочив на велосипед, он вихрем домчался до дому и с порога закричал: ─ Аньпин!.. Ты поступил.
Аньпин взял уведомление, перечитал раз, другой, положил его на стол и выбежал во двор, истошно завопив под зизифусом.
От неожиданности Люй Нянь выскочила из курятника, выронив из рук еще теплившееся куриное яйцо.
Люй Манцан, возвращаясь с наделов, услышал новость молча, лишь подозвал к себе внука и выудил из кармана вещицу…
То была медная монета «Гуансюй тунбао», подвешенная на красном шнурке, зеленая патина на которой уже стерлась до блеска.
Эту монетку Люй Манцан надевал Аньпину на шею в детстве, и тогда она тоже висела на красной нити.
─ Носи, ─ сказал дед. ─ Эту вещицу прабабушка на дне гроба прятала. Медь, гроша ломаного не стоит, а полежала с десяток лет – и вес свой имеет.
Аньпин повесил её на шею; прохладный металл прижался к груди, и мальчик ощутил, как монета едва заметно вздрагивает в такт его собственному сердечному ритму.