Зима одна тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года пришла рано.
Не успел завершиться ноябрь, как выпал первый снег. На ветках финикового дерева во дворе застыла тонкая ледяная корочка, куры в загоне жались по углам и носа не казали наружу, а собаки лениво вылезали из будок.
Забот в производственной артели поубавилось: кроме рубки соломы да починки сельхозинвентаря, почти все члены коммуны отсиживались по домам в ожидании тепла.
Однако Ван Шоуэ дома не сидела. Она то и дело куда-то убегала.
Сначала Люй Манцан не придавал этому значения.
Каждое утро Ван Шоуэ вставала пораньше, готовила семье завтрак, кормила птицу и уходила. Возвращалась в полдень стряпать обед, после полудня снова уходила и возвращалась лишь к наступлению темноты, чтобы приготовить ужин.
На вопросы мужа, куда это она направляется, Ван Шоуэ отвечала, что заглядывала в лавку снабжения проверить, не завезли ли уцененные лоскуты ткани, или же шла к жене Чжао Сыхая за выкройкой для обуви.
Люй Манцан не допытывался, но на душе у него скребли кошки: в лавке не бывало столько лоскутов, да и за выкройками не ходили каждый день.
Он замечал, что перед выходом из дома Ван Шоуэ неизменно долго и тщательно вытирала руки о фартук, словно на них оставалось что-то несмываемое.
Первой неладное почуяла Цуйлань. Однажды после полудня, возвращаясь с полей мимо старого родового кладбища на окраине деревни, она издалека заметила чью-то притаившуюся фигуру.
Подойдя ближе, она узнала мать.
Ветер растрепал волосы Ван Шоуэ, руки ее копошились в земле, а губы что-то беззвучно шептали.
Цуйлань окликнула мать, и та резко вскочила, обернувшись с таким лицом, будто ее застигли за чем-то предосудительным.
Спрятав руки за спину, она бросила, что все в порядке, просто ищет кое-какую вещь.
На расспросы дочери отвечать она не стала и пошла домой.
Вернувшись, Цуйлань пересказала все Тьечжу.
Тьечжу предположил, что матушка снова вспоминает прабабку, но сестра возразила: дело не в памяти, у матери был странный взгляд.
Совсем не такой, как обычно. В обычные дни взгляд у матери живой, а тогда, у могилы, она обернулась и глядела перед собой стеклянными глазами – словно в упор уставилась на что-то или же вовсе ничего не видела.
Тьечжу затаил тревогу в сердце, решив пока ничего не говорить Люй Манцану и понаблюдать за материнским поведением.
Через несколько дней случай свел его самого.
В тот вечер работу закончили рано. Возвращаясь из скотного двора кратчайшей дорогой мимо родового погоста, он услышал за могильными холмами какие-то звуки.
Крадучись приблизившись, Тьечжу увидел, что Ван Шоуэ сидит, поджав ноги, на груде битого кирпича. Перед ней на импровизированном каменном алтаре стояла надтреснутая пиала с горстью риса.
Она тихо и торопливо разговаривала с этой пиалой, точно так же, как обыкновенно болтала с соседями о домашних делах: жаловалась, что рис на исходе и надо бы сходить в лавку в долг, рассказывала, что у маленького Аньпина прорезались еще два зуба, и сетовала на то, что нынче зима выдалась холоднее прежних.
Стоя на месте, Тьечжу чувствовал, как стынут руки и ноги.
Долго, бесконечно долго слушал он бормотание матери, пока совсем не стемнело. Лишь после этого она поднялась, отряхнула с брюк прилипшую землю, подняла пиалу и, опустив голову, зашагала прочь.
На следующее утро они с Люй Манцаном сидели напротив друг друга в кухне и Тьечжу выложил все как на духу.
Выслушав сына, Люй Манцан долго молчал. Затем поднялся, вышел во двор, постоял возле финикового дерева, вернулся и сказал, что сам разберется с этим.
Впрочем, бросаться на поиски он не стал. Дождавшись второй половины дня, когда Ван Шоуэ снова ушла из дома, он двинулся следом на почтительном расстоянии.
Ван Шоуэ шла по проселочной дороге за деревней, пересекла сровненный бульдозером холм Хуантуган и направилась к самому краю кладбища.
Внутрь погоста она не заходила, остановившись у земляного бугра на внешней стороне, опустилась на корточки и провела пальцем круг на земле. Внутри этого круга она поставила ту самую принесенную с собой надтреснутую пиалу с неизменной горстью риса.
И снова зазвучал ее тихий шепот, обращенный к пиале – точнее говоря, к той безымянной женщине, чьи кости покоились под плитами из зеленого камня. Она рассказывала, что Аньпин уже научился переворачиваться, Сяоин снова беременна, Тьечжу справляется со своей работой на скотном дворе, а у Цуйлань в последнее время куда лучше стал цвет лица.
Еще она говорила о собственном здоровье, упоминая, что по ночам ее одолевает бессонница: вспоминаются события прошлого года, слова старухи, сказанные при жизни, и те обгоревшие осколки костей.
Люй Манцан слушал издалека, не приближаясь.
Присев на корточки, он достал из кармана самокрутку с махоркой, но зажигать не стал – просто зажал в зубах.
В поле гулял свирепый ветер, от которого глаза слезились.
Он не стал прерывать жену. Когда она, подняв пиалу, двинулась в обратный путь, он заблаговременно обошел ее стороной и вернулся домой.
За вечерней трапезой он хранил молчание, но заговорила сама Ван Шоуэ.
После ужина Цуйлань с Чжао Сяоин мыли посуду в кухне, Тьечжу колол дрова во дворе, а маленький Аньпин уже спал на канэ.
Сидя на краю канэ, Ван Шоуэ вдруг произнесла: ─ Манцан, скажи, если я оступилась, ты станешь на меня сердиться?
─ И в чем же ты оступилась? – осведомился Люй Манцан.
Помолчав немного, Ван Шоуэ ответила: ─ Я каждый день хожу сжигать бумажные деньги для матушки. ─ При этом «матушкой» она назвала не Люй-Чжао, а ту самую прабабку.
Люй Манцан не выказал удивления. Он лишь спросил: ─ С каких это пор?
И услышал в ответ: ─ С того самого дня, как останки прабабки предали земле на родовом кладбище. Каждую ночь не смыкаю глаз, стоит закрыть вехи – и перед глазами снова та разрытая зола…
Ей казалось, что прабабка прожила слишком горькую жизнь, испив до дна все муки и при жизни, и после смерти.
Теперь она хотя бы в земле, но ведь даже надгробного камня у нее нет – лишь плиты из зеленого камня прижимают ее, чтобы никто не посмел раскопать могилу.
Сердце Ван Шоуэ не находило покоя, и она решила каждый день приходить к ней, перекинуться словом, поднести пиалу риса, чтобы та знала: на белом свете еще помнят о ней.
Она вспомнила, как пришла невесткой в семью Лю: прабабка уже сорок лет покоилась под полом главной комнаты.
Она, внучкина жена через два поколения, не состояла с той несчастной женщиной ни в кровном родстве, ни в какой-либо дружбе. Единственной нитью, связывавшей их, было это окутанное молчанием жилище, где некуда спрятаться.
К концу рассказа голос ее задрожал.
Изначально она не хотела волновать Люй Манцана, боясь услышать обвинения в суеверии и не желая доставлять лишних хлопот.
Но терпеть больше не было сил: среди ночи в ушах стоял неотвязный голос, и казалось, будто сама прабабка беседует с ней.
Люй Манцан подсел ближе и положил руку на колено жене.
Его ладонь была грубой, сплошь покрытой мозолями от черенка мотыги; ладонь Ван Шоуэ тоже загрубела от десятилетий у плиты и рукоделия.
Две мозолистые руки соприкоснулись, и никто из них не проронил ни слова.
Долго они сидели так, пока наконец Люй Манцан не вымолвил: ─ Хочешь жечь деньги – жги. Только не ходи больше на кладбище. Далеко это, зимой дороги скользкие, небезопасно. Жги прямо во дворе, под финиковым деревом.
Прабабка знает это дерево. Если она и впрямь может вернуться, эту дорогу она точно отыщет.
Утирая слезы, Ван Шоуэ переспросила: ─ Ты что же, не назовешь это суеверием?
─ Суеверие не суеверие, ─ ответил Люй Манцан, ─ лишь бы у тебя на душе легче стало.
С той поры Ван Шоуэ перестала тайком бегать на погост.
Каждый вечер по окончании работ она оставляла под финиковым деревом пиалу: то с горстью риса, то щепоткой соли, а то и с блюдечком соленых овощей.
Она садилась перед пиалой и заново рассказывала обо всем, что произошло за день: улыбнулся ли сегодня Аньпин, не задерживался ли на сверхурочных Тьечжу, не натерла ли новые башмаки Цуйлань по дороге с поля.
Голос звучал тихо, словно она беседовала с устроившейся напротив старшей родственницей, а листва финикового дерева шелестела над головой, отзываясь на каждое слово.
Как-то в сумерках она по обыкновению вела беседу с пиалой. Возвращавшаяся с работы Цуйлань остановилась у калитки, не решаясь войти.
Закончив говорить, Ван Шоуэ поднялась, обернулась и заметила дочь. Замешкавшись на мгновение, Цуйлань подошла, опустилась на корточки и тоже произнесла несколько слов над этой пиалой.
Она попросила прабабку не тревожиться там, на том свете, поскольку дома все налаживается, и наказала ей тоже как следует отдохнуть.
После этого, отряхнув землю с рук, она вместе с матерью вошла в дом. У Ван Шоуэ на глаза навернулись слезы.