Выездное совещание назначили на утро пятого дня.
Из коммуны прибыл заместитель председателя по фамилии Гао, лет сорока, в выцветшем синем френче, с двумя авторучками в кармане.
Позавтракав в правлении бригады, в сопровождении Чжао Сыхая он направился к дому Люй Манцана.
С ними шли два активиста из коммуны с блокнотами в руках и суровыми лицами.
Заместитель председателя Гао обошел вокруг фундамента нового дома, остановился на месте, где сжигали гроб, опустил взгляд на обугленные следы на земле, а затем перевел его на Люй Манцана.
─ Это здесь?
─ Здесь, ─ Люй Манцан стоял в стороне, не зная, куда деть руки.
─ Докладывай.
Люй Манцан мысленно прокрутил написанный Чэнь Вэйдуном текст, откашлялся и заговорил.
Он сообщил, что при углублении фундамента на три чи обнаружился бесхозяйный гроб – ни века постройки, ни имён внутри.
Сказал, что он, как бригадир, незамедлительно доложил об этом в производственную бригаду.
Сказал, что бригада приняла решение предать его сожжению на месте во имя искоренения предрассудков.
Сказал, что весь процесс проходил открыто и прозрачно, на глазах у нескольких десятков членов артели.
Выслушав его, зампредседателя Гао не выразил ни одобрения, ни порицания.
Он присел на корточки, растерев пальцами золу, поднес её к носу и принюхался.
─ Что было в гробу?
─ Только кости, ─ ответил Манцан. ─ Всё сгорело.
─ Какого века гроб?
─ Неизвестно.
─ Неизвестно? ─ Гао поднялся на ноги и отряхнул руки. ─ Прежде чем сжигать, вы заглянули внутрь? А вдруг это культурная ценность?
Чжао Сыхай тут же вмешался: ─ Товарищ Гао, мы оценили обстановку: обыкновенный старый гроб, черный лак, никакая не реликвия.
─ К тому же обстановка тогда была накалена, массы требовали избавиться от суеверий, вот мы и предали его огню.
Зампредседателя Гао бросил на Чжао Сыхая косой взгляд и допытываться дальше не стал.
Он велел сотрудникам сделать снимок во дворе, заставил Люй Манцана расписаться на какой-то бумаге, и на этом официальная часть завершилась.
Сунь Эргоу присутствовал от начала до конца, стоя на краю толпы, но не произнес ни слова.
Когда комиссия из коммуны отбыла, он тоже удалился, а на прощание одарил Люй Манцана такой улыбкой, от которой у того мороз пошел по коже.
На этом выездное совещание и закончилось.
Люй Манцан перевел дух, решив, что страница перевернута.
Он ошибался.
В ту же ночь Люй-Чжао внезапно села на постели.
Ван Шоуэ занесла кашу и увидела, что старуха сидит на самом краю канга, опустив ноги, но не касаясь ими пола.
Пять дней почти без еды – скулы резко выступили, глазницы провалились, но глаза горели пугающим блеском.
─ Матушка, поешь немного, ─ Ван Шоуэ протянула пиалу.
Люй-Чжао не взяла её.
Уставившись на лицо невестки чужим, не своим голосом, она произнесла: ─ Шоуэ, ты добрая женщина.
Ван Шоуэ испугалась этого звука… слишком юным он был, совсем не похожим на голос семидесятилетней старухи.
─ Мама, что с вами? - спросила та.
─ Передай Манцану, ─ вещала Люй-Чжао тем же девичьим голосом. ─ Пусть сходит на кладбище, сожжет бумаги. Жги на самом краю родовых могил, у того нового холмика. Иди нынче же ночью.
Пиала чуть не выпала у Ван Шоуэ из рук.
Люй-Чжао носа из комнаты не казала – откуда ей было знать про новый бугорок на краю семейного кладбища?
Этот холмик был тем местом, где Люй Манцан закопал урну с прахом, и никому об этом он не рассказывал в подробностях.
─ Матушка… – выдохнула она.
─ Ступай немедленно. ─ Вымолвив это, старуха закрыла глаза, тело её качнулось, и она вновь без чувств рухнула на канг.
Ван Шоуэ долго стояла у края ложа, глядя на лицо свекрови.
Спавшая Люй-Чжао казалась умиротворенной, дыхание её было ровным, а уголки губ чуть приподняты, будто в усмешке.
Но от этой улыбки у Ван Шоуэ холодело внутри.
Выйдя с пиалой во двор, она нашла Люй Манцана и выложила ему всё.
Тут долго молчал, присев на корточки под мармеладным деревом и дымя махоркой.
─ Как думаешь, откуда она узнала про новый холм на кладбище? ─ вполголоса спросила Ван Шоуэ.
─ Наверное, услышала, ─ ответил Манцан. ─ Я во сне бредил.
─ Ты отроду во сне не разговариваешь.
Люй Манцан ничего не ответил.
Догорив папиросу, он поднялся, зашел на кухню, нашел старую метлу, надломил пару стеблей сорго, а из корзинки с нитками жены достал пачку жёлтой бумаги для поминальных жертв.
Ван Шоуэ видела это, но останавливать не стала, только бросила вслед: ─ Жги побольше.
Взяв фонарик, Люй Манцан вышел со двора.
От посёлка Лихуачжэнь до родового погоста было три ли пути по просёлочной дороге, он преодолел их за полчаса.
Кладбище раскинулось на холме Хуантуган – ни фонарей, ни лунного света, лишь луч фонарика шарил в темноте.
Отыскав самый незаметный холмик с краю, он присел на корточки и поджег желтые листы.
Огоньки заплясали в ночном ветре, пепел кружась уносился ввысь.
Люй Манцан опустился на колени и трижды поклонился до земли.
Он не велел себе верить в это, но раз велела мать – пришел. Поклонившись, он встал и собрался в обратный путь.
И в этот момент до него донесся звук.
Он шел из-под самого холмика.
Тихий, короткий, похожий на вздох.
Люй Манцан застыл на месте, направив луч фонарика на насыпь.
Холм выглядел как прежде – ни трещин, ни провалов. Он прождал долго, но больше ни звука не повторилось.
Он не помнил, как дошел до дома.
Войдя во двор, он задвинул засов, а руки всё еще дрожали.
На вопросы жены отвечал коротко – мол, пустяки, ветром надуло.
С самого утра Люй Манцан пересказал Тьечжу всё, что случилось ночью.
Не всё… про вздох он умолчал.
Он упомянул лишь, что ходил на кладбище сжигать бумагу по наказу бабушки.
Тьечжу поинтересовался, откуда бабке ведомы могильные дела, на что отец отмахнулся – понятия не имею.
─ Отец, надо допросить бабушку с пристрастием, ─ настаивал Тьечжу. ─ Пока ясности нет, житья нам не будет.
Люй Манцан понимал правоту сына.
Ему необходимо докопаться до истины. Что же стряслось шестьдесят лет назад?
Почему прабабку заживо погребли? Зачем прадед запирал гроб на железные цепи?
И что означали слова «Она еще жива»?
Утром он отвел Цуйлань к соседям, оставив её под присмотром Ван Шоуэ, затем запер ворота и вместе с Тьечжу вошел в горницу Люй-Чжао.
Старуха бодрствовала.
Прислонившись к подушкам, она смотрела в потолок и шевелила губами, нашептывая что-то своё.
Люй Манцан присел рядом с кангом, Тьечжу остался стоять у притолоки.
─ Матушка, ─ заговорил он. ─ Скажи правду. Что ты знаешь про прабабку?
Губы Люй-Чжао замерли.
В комнате воцарилась долгая тишина.
Снаружи воробей опустился на мармеладное дерево, дважды чирикнул и вспорхнул.
─ Тридцать первый год правления Гуансюй, я еще в этот дом не ступала, ─ голос старухи вернулся к привычному звучанию – сухому, старческому. ─ До того, как твой дед взял меня в жены, её уже не было на свете. Я была второй женой.
─ Откуда же ты…?
─ Как вошла в семью, поначалу ничего не ведала, ─ продолжала она. ─ А потом как-то дед твой напился и сболтнул лишнего. Сказал, что первая его жена не до конца околела, её приколотил к доскам гроба мастер Ма.
─ Выговорился, протрезвел, вцепился мне в горло и пригрозил придушить, если хоть кому-то сболтну.
Руки Люй Манцана сжались в кулаки.
─ А вскоре он околел. На третий день после тех слов сел за стол, изо рта и носа хлынула кровь, рухнул на пол – и дух вон.
Голос Люй-Чжао звучал ровно, будто она толковала о чужих бедах.
─ Я перепугалась до смерти. С той поры по большим праздникам тайком брызгала вино на пол в горнице, жгла бумагу, шептала молитвы.
─ Думала – какая бы злоба ни таилась, за столько лет поминаний должна же она рассеяться.
─ А как же слова, что она жива? ─ не удержался Тьечжу.
Люй-Чжао повернула голову, уставившись на внука.
Тьечжу от этого взгляда невольно отступил на шаг.
─ В день, когда вы поднимали гроб, я видела, ─ произнесла она. ─ На крышке были царапины. Прошло больше шестидесяти лет, а те отметины на дереве… они были свежими.
─ Свежими, ─ повторила она, и голос её резал, словно нож. ─ Я сама видела. Царапины шестидесятилетней давности и нынешние – не одно и то же. Свежие метки на гнилой древесине глаз сразу отличит.
Люй Манцан вспомнил.
В ту ночь они с Тьечжу несли дозор, и когда фонарик осветил боковину гроба, следы там действительно казались совсем не старыми.
Старые царапины забиты пылью, почернели бы.
А эти отливали светлым тоном, местами проступал подлинный цвет древесины.
Тогда он не придал этому значения. Вернее, не смел придавать.
─ Когда вы сжигали его, кто-нибудь слышал шум из гроба? – спросила старуха.
Никто не ответил.
Но и Манцан, и Тьечжу помнили тот пронзительный визг, вырвавшегося из пламени.
Они думали, это свищет ветер в щелях или шумит горящий керосин.
─ Знала бы я, рассказала вам раньше, ─ Люй-Чжао прикрыла глаза, и две мутные слезинки скатились по морщинам.
─ Только страшно было. Слова твой дед перед смертью говорил, я над ними шестьдесят лет думала… мол, ежели кто проведает, конец роду Лю.
─ Не суеверие то, погибель взаправду. Кто-то за нами присматривал. Тот самый мастер Ма, взял с твой деда деньги, накропал заклятий, наставил печатей.
─ Говорил, покуда заклятье не снято, людям рода Лю стеречь тот гроб. Сгинет гроб – сгинут и они.
Тьечжу раскрыл было рот, но Люй Манцан остановил его взмахом руки.
Манцан заметил, что руки матери непрерывно дрожат – не старческой той тряской, а мелкой, дикой, неукротимой судорогой.
Ужас старухи не выглядел наигранным.
─ А куда потом делся тот мастер Ма? ─ спросил он.
─ Не ведаю. Как помер твой дед, он пропал. Говорили, вернулся в Чжили, другие сказывали – сгинул в дороге. Мне неизвестно.
Люй-Чжао открыла глаза. ─ Об одном я никому не смела поведать. В ночь, когда поминали твоего деда, я дежурила у гроба. Под утро задремала у его изголовья.
─ И в полусне расслышала голос: шел он прямо из-под пола главной комнаты. Женский голос говорил… «Ещё одна».
Люй Манцану показалось, что в комнате резко рухнула температура.
─ Ещё одна что?
─ Не знаю. Всего три слова. «Ещё одна», ─ вымолвила она.
─ Я вскочила со страху, кругом тишина. Думала – привиделось, не придала значенья.
─ А спустя несколько месяцев первенец мой… свалился в колодец и утонул. Ему и пяти лет не минуло.
Лицо Тьечжу переменилось.
Он впервые услышал, что у него был старший дядя, умерший в младенчестве.
─ После я рожала еще двоих, ни один не выжил, все во младенчестве сгинули.
Голос старухи становился все тише.
─ Пока не родился ты… Манцан. В тот год я ходила в кумирню вымолить охранный лист, спрятала под подушку. Только так ты и выжил.
Люй Манцан сидел у края канга не шевелясь.
Прожив сорок восемь лет, он впервые услышал об этом.
Знал лишь, что мать набожна, в доме стоит лик Гуаньинь, и думал, то причуды старости.
Он не ведал о трех умерших братьях и сестрах, не знал, что отец захлебнулся кровью, и что дед перед смертью угрожал матери.
─ Почему же ты молчала раньше? – хрипло выговорил он.
─ Сказала бы – что толку? ─ парировала та. ─ Выкопал бы гроб? Рассеял заклятье? Манцан, иные тайны лучше не знать вовсе.
─ Я думала, помру – унесу всё с собой. Кто ж знал, что вы дом затеете и сами её откопаете.
Снова воцарилось молчание.
На мармеладном дереве вернулись воробьи, на сей раз целая стайка, они оглашали двор непрерывным щебетаньем.
Тьечжу стоял в дверях, в голове у него творился кавардак.
Ученик средней школы, знавший основы естествознания, он твердо верил, что нет на свете ни духов, ни проклятий, ни заговоров.
Но он собственными глазами видел царапины на досках, слышал вопль из пламени и сам дотрагивался до таинственной чашки посреди фундамента.
Объяснить это с точки зрения физики он не мог.
─ Что теперь делать? – спросил Тьечжу.
Ответить не мог никто.
Помолчав, Люй Манцан поднялся и вышел во двор.
Яркое солнце заливало фундамент нового дома, аккуратно сложенные штабеля кирпича и молодую листву мармеладного дерева.
Стоял обычный майский день, на южных склонах колосилась озимая пшеница, члены артели пололи сорняки, и изда доносился их веселый смех.
Всё вокруг казалось нормальным – за исключением черной дыры в его собственной груди.
Ван Шоуэ вернулась от соседей, следом семенила Цуйлань.
Лицо девочки выглядело свежее, на щеках появился легкий румянец.
Едва переступив порог, она позвала отца, и Манцан отозвался.
Глядя на неё, он вдруг вспомнил слова матери… о трёх умерших детях, о старшем сыне, утонувшем в колодце пяти лет от роду.
Он присел на корточки, притянул Цуйлань к себе и всмотрелся в лицо дочери.
Та смутилась под его взглядом, высвободила руку и убежала в дом.
Люй Манцан выпрямился, отряхнул с колен пыль и сказал Тьечжу: ─ После обеда пойдешь со мной в коммуну.
─ Зачем?─ По делам архивов, ─ бросил Манцан. ─ Поглядим, не отыщется ли след того мастера по фамилии Ма.
Тьечжу хотел сказать, что это всё равно что искать иголку в стоге сена, но, взглянув на лицо отца, проглотил слова.