Домой из коммуны Люй Манцан вернулся ближе к полудню.
Солнце палило нещадно, раскалив землю добела, а белёные стены их нового дома слепили глаза в лучах полуденного света.
В кухне Ван Шоуэ стряпала обед, Цуйлань во дворе перебирала овощи, а Тьечжу со стариком Ханем заделывали пробоину в глинобитном заборе.
Всё вокруг казалось донельзя мирным, словно ничего и не было.
Остановившись под тенью ураты, он ощутил, как солнечные лучи сквозь листву касаются его плеч. Сорвав сорванный ветром нежный цветок дерева, он покрутил его между пальцами, а затем бросил в курятник.
За обедом Тьечжу обмолвился, что сваха вновь заводила речь о том, когда же новое жилище будет готово к заселению.
─ Ещё полмесяца обождите, как стены просохнут, так и сыграем, – ответил Люй Манцан.
Уткнувшись в чашку, Тьечжу молча уплетал еду, слегка покраснев кончиками ушей.
Ван Шоуэ поинтересовалась, как дела в коммуне.
─ Всё сдали, начальство сказало – отношение правильное, – бросил в ответ Люй Манцан.
Расспрашивать дальше она не стала, лишь щедро подложила ему в чашку кусок пожирнее.
Лишь Цуйлань сидела молча.
Поковырявшись в миске пару минут, она отложила палочки, объявив, что больше не хочет.
Мать уговаривала её съесть хоть немного, но та лишь покачала головой, вышла за порог и опустилась на низкий порожек, невидящим взором уставившись на побелевшую от солнца дворовую землю.
Проводив дочь взглядом, Люй Манцан почувствовал, как камень на сердце слегка ослаб, но до конца тяжесть не ушла.
Он понимал, что всё ещё не закончилось… беды с Цуйлань не миновали.
После того как медный ларец забрали, на какое-то время воцарился покой.
Из коммуны больше не наведывались с проверками, да и Сунь Эргоу, казалось, притих.
Кто-то болтал, будто его перевели в другую коммуну, другие уверяли, что он по-прежнему состоит в группе «четырех очисток», но его просто перебросили на другой участок.
Чжао Сыхай как-то раз столкнулся с ним в правлении бригады и рассказывал, что Сунь Эргоу сильно сдал, осунулся, хотя улыбка на лице осталась прежней, но прежней спеси в ней уже не было.
Люй Манцана это мало волновало.
Он был по горло занят уборкой урожая, отделкой стен в новом доме да хлопотами насчёт свадебных подарков для Тьечжу.
Со стороны Чжао Сяоин уже дважды напоминали о себе: её родня твердила, что затягивать свадьбу больше нельзя – либо после осеннего сбора, либо следующей весной, иначе злые языки не преминут позлословить.
Посовещавшись с Ван Шоуэ, они назначили день на осень… шестнадцатое число девятого месяца, день благоприятный для заключения брака.
Хотя Тьечжу и делал вид, что ему всё равно, на душе у него явно было радостно.
Едва возвратясь с полей, он сразу бежал в новый дом: сам мерил углы, вбивал колышки, мыл окна, приводя три комнаты под черепичной крышей в идеальный порядок.
Глядя на него, Люй Манцан невольно вспомнил, как сам когда-то женился на Ван Шоуэ и точно так же метался воодушевлённый, отчего в груди слегка защипало.
Цуйлань же оставалась прежней.
Днём ещё куда ни шло: помогала матери стряпать, сыпала зерно птице, ничем не отличаясь от здорового человека. Но стоило наступить ночи, как всё начиналось сызнова.
Люй Манцан поднимался среди ночи проведать её и каждый раз заставал спящей… по крайней мере, внешне она спала: глаза закрыты, дыхание ровное.
Однако поутру под глазами залегали чёрные круги, а взгляд оставался затуманенным.
На вопросы о том, что ей снилось, она не отвечала. Если допытывались – лишь мотала головой и отходила в сторону.
Однажды ночью Ван Шоуэ, поднимаясь по нужде, проходила мимо циновки Цуйлань и услышала, как дочь бредит во сне.
Приблизившись, она попыталась разобрать слова, но выходило невнятно – улавливался лишь странный монотонный лад… то ли бормотание, то ли молитва.
Не буддийская сутра, а мерное, лишённое интонаций бубнение, похожее то ли на заучивание текстов наизусть, то ли на наговор.
Встряхнув дочь, Ван Шоуэ спросила, что та шептала.
Проснувшись, Цуйлань растерянно захлопала глазами, уверяя, что ничего не говорила.
Приложив ладонь к её лбу, мать отметила, что тот был холодным, без признаков жара.
Наутра Ван Шоуэ пересказала всё мужу.
Поразмыслив, Люй Манцан решил снова наведаться в западную деревню к монахине Ли.
Но её опять не оказалось дома.
Соседи пояснили, что старуха уже месяца два как ушла странствовать, правда, наведывалась разок на побывку, переночевала и снова пропала неизвестно куда.
Люй Манцан попросил соседей передать, что у семьи Лю к ней дело, пусть по возвращении заглянет в Лихуачжэнь.
Те обещали передать, но ручаться не стали.
Возвращаясь назад, он завернул в медицинский пункт коммуны справления ради, нет ли у них чего от дурных снов.
Фельдшер объяснил, что ночные кошмары – не болезнь, а расстройство нервов, посоветовав побольше отдыхать и поменьше забивать голову всякой ерундой.
─ Если бы она могла не забивать, разве стали бы ей сниться кошмары? – возразил Люй Манцан.
Улыбнувшись, врач выписал снотворное, велев давать по полтаблетки на ночь и не увлекаться.
Таблетки не помогали.
Цуйлань продолжала спать тревожно, и кошмары являлись всё чаще.
Вскоре бормотание во сне сделалось настолько громким, что его стал слышать Тьечжу в соседней комнате.
Одной ночью Тьечжу проснулся от голоса сестры, накинул одежонку, подошёл к её топчану и расслышал отчётливо произнесённые слова, тихие, но чеканные:
─ Там внизу еще один гвоздь. Вытащите его.
У Тьечжу волоски на затылке встали дыбом.
Будить сестру он не посмел.
А наутра пересказал всё отцу.
Люй Манцан долго сидел на пороге, дымя цигаркой, затем поднялся, вошёл в главную комнату нового дома и уставился на земляной пол.
Пол был утрамбован на совесть: гладкий, прочный, присыпанный сверху слоем битого кирпича в ожидании окончательной укладки плит.
Присев на корзину, он откинул кирпичные обломки, обнажив серую глину.
Грунт был свежим, плотно уложенным ударами тяжелых трамбовок Тьечжу и помощников после возведения крыши, твердым, точно камень.
Он надавил на землю ладонью, постучал носком сапога.
Под ногами чувствовалась сплошная монолитная масса, никаких пустот.
─ Артефакт уже извлечен, – сказал он Тьечжу. – Медный ларец забрали, нефритовоую пластину забрали, цепи унесли. Под фундаментом больше ничего нет..
─ Тогда что за гвоздь мерещится Цуйлань? – не унимался Тьечжу.
Люй Манцан ничего не ответил.
Стоя посреди пустой комнаты, он вспомнил одну фразу из «Полной записи методов усмирения рода Ма»…
«Усмирение зла в центральном дворце: артефакт погружается в землю на три чжана и три чи. Ниже артефакта надлежит вонзить в земную жилу единый усмиряющий гвоздь. Не извлечь гвоздь – не рассеять скорбную злобу».
Прежде он думал, будто речь идёт о том, что под самим артефактом кроется еще один стержень, но тот уходит настолько глубоко, что достать его всё равно невозможно.
К тому же, раз медный ларец вытащили, значит, и гвоздь должен был утратить свою силу.
Однако он упустил из виду одну мелочь.
В рукописи значилось чёрным по белому: «Усмиряющий гвоздь вбивается вровень с артефактом и связан с ним воедино. Артефакт извлечён, но гвоздь остаётся на месте».
Гвоздь остался. Медный ларец вынули, а гвоздь остался.
Загнанный под ту самую каменную плиту, уходящий в самую беспросветную желтую глубь.
Неужто тот самый «гвоздь», о котором бредила Цуйлань, и был этим стержнем?
Взяв в помощники Тьечжу и Чэнь Вэйдуна, Люй Манцан принялся раскапывать утрамбованный пол в горнице.
Трамбовка действительно оказалась на славу: от первого же удара киркой осталась лишь белая отметина.
Втроем они по очереди махали кирками, и лишь спустя добрый час им удалось пробить плотный глиняный слой.
Под глиной залегал материковый суглинок старого фундамента; углубившись еще на два чи, острие кирки Тьечжу звякнуло обо что-то твёрдое.
То был не камень и не кирпич. То был кусок железа.
Сплошь покрытое толстым панцирем ржавчины, толщиной с большой палец, оно вертикально уходило вглубь земли.
На поверхности торчали лишь жалкие несколько дюймов, основная же часть скрывалась в толще грунта.
Прокопав еще на два чи втроем, они убедились, что железный стержень уходит всё ниже, и конца краю этому не предвиделось.
Тьечжу попытался сдвинуть его ломиком – стержень сидел как влитой, словно приваренный к самой основе земли.
Чэнь Вэйдун, перелистнув рукопись на главу об усмирении зла, зачитал вслух строки о гвозде:
─ «Усмиряющий гвоздь отливают из чистого чугуна, длиной в три чжана и три чи, вбиваемый в земную жилу на три чжана и три чи. Способ извлечения: оросить киноварью, разведенной в воде, тогда гвоздь сам выпадет из паза».