Живот у Чжао Сяоин становился всё круглее, при ходьбе она растопыривала ноги, вышагивая точь-в-точь как утка.
Больше она не ходила в поле зарабатывать трудодни, оставшись дома помогать Ван Шоуэ с готовкой и стиркой.
Цуйлань сменила её на тяжёлых полевых работах: прополка, подкормка, полив. Кожа её обгорела, она заметно осунулась, зато духом воспряла куда сильнее прежнего – на щеках пропала та болезненная, затворническая бледность, сменившись здоровым крестьянским загаром.
Как-то раз Люй Манцан заприметил на краю поля, как Цуйлань полот сорняки вместе с другими бабами; кто-то отпустил шуточку, и Цуйлань звонко и заливисто рассмеялась в ответ, выглядя совершенно другим человеком.
Вернув себе пост секретаря, Чжао Сыхай подыскал Чэнь Вэйдуну другую работу: поручил писать агитматериалы для бригады да разбирать архивы.
Здесь не требовалось гнуть спину на пашне, сиди себе в четырёх стенах, и пусть трудодней капало поменьше, зато ни ветра, ни солнца, да и под чужими взглядами маячить приходилось реже.
Чэнь Вэйдун перебрался из сенника в небольшую кирпичную хазёнку по соседству с правлением; соломенная циновка стелилась прямо по полу, а на подоконнике аккуратными стопками теснились уцелевшие от погрома труды Маркса и Ленина да тот самый томик цитат в красном переплёте.
Целыми днями, от зари до зари, он горбатился над склеенным из трёх досок столом, переписывая бумаги, выводя лозунги и приводя в порядок залежи скопившейся за долгие годы макулатуры, отчего его пальцы вечно были в несмываемых чернильных пятнах.
По вечерам, возвращаясь с работы, Тьечжу порой заглядывал в эту кирпичную каптёрку, они усаживались напротив друг друга при свете керосиновой лампы и беседовали вполголоса.
Стеклянный колпак лампы закоптился гарью, огонёк горел тускло, как раз освещая их лица.
Оба наивно полагали, что самые тяжёлые времена уже позади.
Но однажды в начале октября в деревню пожаловал проверяющий из уезда.
Прибыл он на полуношенном велосипеде марки «Фэйгэ», одетый в серый френч с отложным воротником, в очках, изъяснялся неторопливо, совсем не по-деревенски.
Сперва он заглянул в правление, битый час проговорил с Чжао Сыхаем, после чего весь второй полдень просидел в комунне за архивами Люй Манцана.
К сумеркам он нагрянул к воротам Люй Манцана, постучался и, представившись товарищем Чжэном из уездного архивного бюро, пояснил, что специализируется на документах по неразрешённым делам прошлых лет.
Он сообщил, что в провинции собираются издать сборник материалов о злодеяниях старого общества, связанных с феодальными суевериями, и случай с семьёй Люй выбран в качестве типичного примера.
Провинциальному начальству требуется исчерпывающий отчёт по инциденту, и он рассчитывает услышать от Люй Манцана всё до мельчайших подробностей: про прабабку, про Ма Шоуе, про тот самый усмиряющий гвоздь и про могилу минской женщины по фамилии Лин.
Люй Манцан выслушал его, сидя на пороге, и с минуту молчал. Затем поднялся, подошёл к калитке, затворил её наглухо и опустил засов.
─ В прошлом году мы всё уже выложили товарищу Чжану, все вещи сданы, всё в архивах записано, ─ промолвил он.
Товарищ Чжэн поправил очки: ─ Архивы я изучил, там недостаточно подробностей. Некоторые детали известны только вашим домашним.
К примеру, этот гвоздь – в бумагах значится лишь «обнаружен один усмиряющий гвоздь», а как его нашли, как выдергивали и что сталось после – ни слова.
Или та бронзовая шкатулка… в деле сказано «внутри нефритовая пластина», а что на ней вырезано, упущено.
Люй Манцан промолчал.
Товарищ Чжэн извлёк из портфеля конверт из крафт-бумаги: ─ Провинция придаёт этому делу огромное значение. Если составить толковый материал, его используют как образец по всей провинции, и для семьи Люй это станет шансом восстановить доброе имя…
Превратиться из жертв феодальных предрассудков в передовиков, открыто изобличающих пороки старого строя.
Люй Манцан взглянул на конверт, но брать не стал.
─ Останки прабабки уже преданы земле, ─ заговорил он. ─ Закопаны рядом с родовыми могилами, придавлены синей плитой, без всяких имён.
При жизни её заколотили в гроб, после смерти – выкопали и сожгли дотла.
Теперь, когда она наконец обрела покой, вы хотите, чтобы я снова расписал её историю для отчёта, отпечатал в книгах и растрепал на всю провинцию, как её заживо погребли.
Я не против доброго имени, просто сыт по горло.
Мёртвых не вернуть, а хорошая молва нужна лишь живым, мертвецам от неё ни холодно ни жарко.
Помолчав немного, товарищ Чжэн спрятал конверт обратно в портфель и поднялся со скамьи.
─ Понимаю ваше состояние, не хотите – неволить не стану, ─ бросил он. ─ Только вот уездное дело могут запрашивать снова и снова, история семьи Люй давно переросла рамки одного семейства. Она попала в уездные архивы, а завтра, глядишь, очутится и в провинциальных книгах – секретом посёлка Лихуачжэнь ей больше не остаться.
Люй Манцан тоже встал: ─ Архив есть архив, а жизнь есть жизнь. Архивами ведает бюро, а мне свою жизнь жить.
Товарищ Чжэн покатил велосипед прочь.
Колёса «Фэйгэ» шуршали по пыльной сельской дороге, оставляя тонкий след, который тут же заглаживался вечерним ветром.
Люй Манцан задвинул калитку и никому словом не обмолвился об этом разговоре.
Однако слухи всё же просочились. Кто-то в комунне доложил Сунь Эргоу о готовящемся в провинции сборнике материалов.
Хотя Сунь Эргоу и лишился поста заместителя, в комунне он по-прежнему числился: целыми днями протирал штаны в конторе за перекладыванием старых папок, потягивая чаек от рассвета до заката, без поручений и вызовов «на ковёр».
Словно выброшенная в дальний угол коридора старая мебель – выкинуть жаль, починить нельзя, так и пылится.
Узнав о провинциальных планах, он как раз копался в архивной бумажонке.
Бросив папки, он побежал к умывальнику у торца коридора, сполоснул лицо и тут же покатил в Лихуачжэнь.
В правлении он разыскал Чжао Сыхая с заявлением: раз провинция затеяла сбор материалов по делу Люй, он желает лично взяться за написание этого отчета.
Он от и до изучил историю семьи Люй, участвовал во всех расследованиях от начала до конца, и лучше него этого не знает никто.
Если писать ему, это гарантирует достоверность и полноту доклада. Он выпалил всё на одном дыхании, словно репетировал заранее.
Чжао Сыхай пресек его на пороге конторы: ─ Люй Манцан сотрудничать отказался, а в комунне сами разберутся, к тебе это больше отношения не имеет.
Сунь Эргоу постоял на крыльце правления, спорить не стал.
Бросив прощальный взгляд в сторону двора Люй Манцана, он вскочил на велосипед и уехал.
Отказ Чжао Сыхая лишь раззадорил его одержимость. Он принялся стряпать отчёт самостоятельно.
Днями напролёт просиживая в архивной комнате комунны, он вытащил все дела, касающиеся семьи Люй, завалив ими стол доверху.
Чего там только не было: вот набросанный им самим в лихорадочном спехе в тысяча девятьсот шестьдесят пятом году первый донос на Люй Манцана – каракули неразборчивые, чернила расплылись, на каждом листе красные отпечатки пальцев;
вот протоколы допросов времён следствия зампредседателя Гао – чёткий каллиграфический почерк, аккуратные пропуски между вопросами и ответами;
вот спущенный из уезда отчёт товарища Чжэна с резолюцией «позиция здравая»;
вот обвинительная речь бригадира Чжоу с митинга – плотные ряды типографских литер, выстроенных словно муравьиная колонна;
и наконец, опись сданных Люй Манцаном бронзовых шкатулок, амбарных книг и рукописей, проштампованная ярко-красной печатью уездного отдела безопасности.
Все эти бумаги толщиной в три с лишним цуня возвышались на столе Сунь Эргоу наподобие глиняного кирпича.
Он снова отправился к реке.
Река давно изменила русло – прошлогодние работы по прокладке дренажных канав выпрямили изгибы, и старое русло засыпали почти напрочь, оставив лишь тощую канаву.
Шагая по следам прежнего берега, он долго бродил по округе, отыскивая то самое место, где дядюшка Лаомао выудил железную шкатулку.
Речной пляж зарос диким бурьяном, не осталось и следа.