Поход на Чонно
— Ты кто такой? — спросил я, целясь из пистолета точно в лоб Художнику.
Первой мыслью было: почему он здесь? В голову пришло одно предположение. Если он изначально находился в Чонно, то мог услышать взрыв и выследить нас.
…Впрочем, это было не так уж важно. Я медленно переместился, загораживая собой Кихён. Я отчетливо помнил, как во время нашей последней встречи он нацелился именно на нее.
— Говори. Зачем ты здесь?
— Мне больно слышать такие подозрения, — отозвался Художник.
Что-то мне не нравилось, как он улыбается при таких словах.
щелк
Когда я взвел курок револьвера, демонстрируя серьезность намерений, Художник заговорил:
— Это касается сектантов. Мне есть что обсудить.
Господин Пак и Сэмюэл вздрогнули от его слов. Я и сам не мог не заинтересоваться. На то была причина. Прошлой зимой между Тондэмуном и Церковью Вечного Паломничества шла война, и у меня были сильные подозрения, что этот Художник приложил к ней руку.
«Для начала нужно установить факты».
— Тондэмун. Это ведь твоих рук дело?
— Да.
— Почему?
— Ну, мне не нравились эти сектанты. Постоянно терлись возле моей территории.
Художник усмехнулся. Территория. Это было новое понятие.
— Твоей территории?
— А это секрет. Ты ведь тоже не скажешь, где твое убежище, если я спрошу?
Художник все еще держал руки поднятыми, но испуганным не выглядел. Хотя он прекрасно понимал: если я всажу в него пулю, он труп. Значит, на что-то рассчитывает.
Оценив ситуацию, я бросил:
— …Продолжай.
— Разве тебе не интересно, кто такой Священник на самом деле?
Сэмюэл шагнул вперед, но я его остановил:
— Сэмюэл.
— Сокхо, надо вытянуть из него всё.
— Стой на месте. Не верь всему, что этот парень выдает за информацию.
— Как грубо, — вставил Художник. — Мои догадки вполне обоснованны.
— Сначала заслужи доверие. Ты.
— Тогда скажу вот что. Священник — мужчина. Ему около сорока, зовут Йохан.
Йохан. При этом имени глаза Сэмюэла расширились. Господин Пак тоже стиснул зубы.
— …Сокхо, думаю, нам стоит его выслушать, — произнес Пак.
Я согласился. Появился повод ему верить. Этот Художник только что упомянул Йохана, хотя никак не мог знать о том Йохане, которого знал Сэмюэл.
— Ну что? Теперь появилось желание послушать?
…Его слова стоили внимания.
В ближайшем коммерческом здании я, господин Пак и Сэмюэл прижали Художника к стене. Мы держали его под прицелом, пока шел допрос.
— Выкладывай всё, что знаешь.
— Церкви Вечного Паломничества нужно только одно, — заговорил Художник, заложив руки за голову и стоя лицом к стене. — Сделать всех живых людей членами церкви.
— Что?
— Именно то, что я сказал. Все живые должны стать прихожанами. Иными словами — убить каждого, кто не в их рядах.
Художник вел себя расслабленно. Его необъяснимая уверенность заставляла меня нервничать всё сильнее, и тут он, наконец, затронул тему, которую я так ждал.
— Вот почему они устранили иностранные государства. Та ядерная война была спланирована Священником.
— …Бред, — Сэмюэл вскинул пистолет. — Не лги.
— Твоя речь звучит довольно натянуто. А, вижу, ты из Америки. Подумай сам. Тебе ведь просто хочется верить, что это неправда? Трудно осознать, что один человек вызвал ядерную войну. Я понимаю. Гораздо уютнее винить во всем жадность политиков.
Художник слегка повернул голову, глядя на Сэмюэла, и с ухмылкой продолжил:
— Скажи мне вот что. Остался ли хоть один живой лидер в твоей стране или в тех, с которыми вы воевали?
— …
— Таких нет, верно? Хочешь знать, почему? Потому что ядерную войну начали ради их уничтожения. Без правительств страны рушатся сами собой.
Было слышно, как Сэмюэл скрипит зубами. Наблюдая за ним, я спросил Художника:
— И как же им это удалось?
— Священник внедрил своих людей в их окружение.
— Сектанты были и за границей?
— Большинство стран, где еще теплится жизнь, находятся под защитой членов церкви. У них даже есть сети связи. Разве вы не знали?
— Это смешно. Если у них была связь, почему они не использовали её в битвах против Канбука?
— Потому что Священник не позволил. Он не любит легких побед. Использование стратегии вредит вере. Он считает, что истинная вера проявляется тогда, когда ты бросаешься в кризис, не видя, что ждет впереди. Это как…
Голос Художника стал более оживленным.
— Как у древних крестоносцев. Священник хочет, чтобы люди верили: сама вера приносит победу.
Я молча обдумывал слова Художника. Это были серьезные, тайные сведения. И они порождали важный вопрос. Вопрос, на который необходимо было ответить, если его слова — правда.
щелк
Я приставил револьвер к затылку Художника и сказал:
— Тогда скажи мне еще вот что.
— Что?
— Откуда ты всё это знаешь?
Разве это не странно? Даже я, примкнувший к церкви в самом начале апокалипсиса, и мой учитель, руководивший частью людей, не знали таких подробностей. Насколько мне было известно, Художник никогда не был связан с церковью. Так откуда у него информация?
— Откуда ты столько знаешь о Священнике?
Художник тупо уставился на меня. Затем он осклабился:
— А ты как думаешь?
— Кончай паясничать. Если я нажму на спуск, в твоей голове появится дыра. Ты вообще понимаешь, в какой ситуации находишься?
— Ты правда сможешь выстрелить? Когда рядом дети?
— Думаешь, не смогу?
Дети сейчас ждали за дверью этой комнаты. Они были готовы постучать и предупредить нас, если что-то случится.
— Думаешь, я зашел в первое попавшееся здание? У меня уже готов путь к отступлению.
— Не сомневаюсь. Зная тебя.
Художник зашелся в кашляющем смехе. Это была пугающая уверенность.
Честно говоря, если бы его информация не касалась внутреннего устройства Церкви Вечного Паломничества, я бы застрелил его и немедленно сбежал — инстинкты буквально кричали об опасности. Нервы натянулись до предела. Его смех становился всё более раздражающим.
И тут это произошло.
— Мистер. Ты когда-нибудь читал Библию?
— Что?
— Библию. Ну, ту самую, про веру в Бога.
— К чему ты это сейчас приплел?
— К чему? К тому, что Священник просто обожает эту Библию.
Художник сел на пол, всё так же не убирая рук из-за головы.
— Какого…
— Священник всегда размышляет об одном и том же.
Он говорил так, будто ему плевать, что я сделаю.
— Говорят, Бог дорожит хорошими людьми. И Он хочет держать тех, кем дорожит, поближе к Себе. Может, поэтому и говорят, что хорошие люди умирают молодыми.
Его напевное бормотание звучало почти весело.
— Отсюда и пошла идея. Хорошие люди умирают рано и попадают под Божью опеку. Тогда, знаете ли, возникает вопрос: какие люди живут долго? Кто наслаждается богатством и славой в этом мире?
— К чему ты клонишь?
— К грешникам.
Я впился взглядом в затылок Художника. Только сейчас я заметил татуировку в виде креста, затерявшуюся среди других рисунков на тыльной стороне его ладони.
— Долго живут именно негодяи. И тогда задумываешься: что же это за место такое, этот мир, где злодеи живут долго, а праведники быстро умирают?
Художник постучал указательным пальцем по затылку.
— И вывод такой: этот мир — ад. Ад, из которого могут спастись только хорошие люди.
Внезапно Художник повернул голову. Я вздрогнул.
— Поэтому это — паломничество. Признание добрых дел путем отправки хороших людей на небеса. А в процессе происходит отсев…
Лицо Художника стало пугающе бесстрастным.
— Тех негодяев, которые готовы убивать других ради выживания. Тех подонков, которых нужно оставить на этой земле до самого конца.
Инстинкт подсказал мне: нельзя давать ему сказать больше ни слова. Но его слова лились быстрее, чем я успел вмешаться.
— Члены церкви — это грешники. Злодеи, пытающиеся выжить любой ценой. Им нужно оставаться в живых до конца. А хорошие люди должны отправиться в рай.
Художник лучезарно улыбнулся.
— Так что не мешайте.
Это было заявление, которое я не мог осознать. Нет, оно было шокирующим. Я предельно ясно понял смысл. Художник заявлял об этом так открыто.
— …Священник.
Он говорил, что он и есть Священник.
«Это абсурд».
И всё же, несмотря на то что его возраст, лицо и всё остальное отличалось от того, что я слышал, почему-то это ощущалось как правда. Моя заминка была вызвана именно замешательством от этого несоответствия.
— О, и знаешь что? — произнес он, пока я колебался.
Его улыбка стала еще шире.
— Настоящий паломник — это кое-кто другой.
Как только эти слова сорвались с его губ…
БАХ-БАХ-БАХ-БАХ-БАХ-БАХ!
В дверь комнаты неистово забарабанили. Услышав этот звук, я сделал лишь одно.
БАХ!
Я пустил пулю Художнику прямо в голову.