В зале, где раньше проходили богослужения и воспитательные занятия, собрались около шестидесяти женщин.
Каждая была местным лидером и обладала заметным влиянием.
Пытаться напрямую убеждать больше двух тысяч человек слишком долго.
Проще договориться с теми, за кем остальные привыкли идти.
Большую помощь оказала Саша.
Желание понравиться хозяевам места, куда их собирались переселить, я ещё мог понять.
Но старалась она даже чересчур.
Она буквально ни секунды не ходила шагом: носилась по всей тюрьме, уговаривала и успокаивала лидеров — к моменту сбора вся промокла от пота.
Лидеры уселись по обе стороны центрального прохода.
Западный блок — слева, восточный — справа.
Разница бросалась в глаза.
Женщины с запада, включая Сашу и ту рослую главаршу, которую выбросили из кабинета начальника, выглядели усталыми, но ещё держались.
Восточный блок выглядел как лагерь голодающих.
Впалые щёки.
Исхудавшие руки и ноги, суставы проступают через кожу.
Некоторые даже глаза с трудом держали открытыми.
В таком состоянии им, вероятно, не прожить и недели.
Да и сами лидеры выглядели совершенно по-разному.
Свирепая.
Ядовитая.
Добрая настолько, что преступницей не поверишь.
Короткая стрижка.
Спортивная стрижка.
Бритая наголо.
Крохотная.
Очень высокая.
Мускулистая.
Тощая.
С пирсингом.
В татуировках.
Похожая на наркоманку.
Естественно андрогинная.
Андрогинная так, будто сидит на допинге.
Славянка.
Латиноамериканка.
Женщина из этнического меньшинства с индейскими чертами.
Чернокожая.
Даже мусульманка, каким-то образом соорудившая из полотенца подобие хиджаба.
Экран центрального пункта управления заполнился женщинами всех возможных типов.
Не тюрьма, а центр профессиональной подготовки для мультикультурных семей.
Они нервно косились на охранных роботов, стерегущих вход и наблюдавших за залом.
— Иностранных преступниц в итоге тоже свезли сюда.
Объяснила Сеён.
В последние годы перед катастрофой корейское общество почти жило в состоянии войны с иностранными резидентами.
Легально они въехали или нелегально — многие оказывались втянуты в преступления разного масштаба.
Особенно часто речь шла о проституции и контрабанде.
Даже после ареста некоторые говорили, что корейская тюрьма лучше улицы на родине, поэтому поток желающих попасть в страну не прекращался.
— Я не оправдываю заключённых. Но многие сначала сами становились жертвами из-за незнания или легкомыслия, а потом, пытаясь выбраться, превращались в преступниц. Есть и те, кто искренне раскаялся и старается исправиться. Нельзя оценивать всех как одну массу.
Сеён защищала заключённых, хотя те обращались с ней довольно жестоко.
Каждый раз, когда шум в зале становился слишком громким, Саша вмешивалась и успокаивала женщин.
Поразительно: она могла общаться почти с каждой национальностью.
Старательно показывала нам, насколько полезна и насколько готова сотрудничать.
Если она действительно поняла собственное положение и теперь готова прогнуться ради выживания — прекрасно.
<Разве этим должны заниматься не вы?>
Роуз спросила Сеён, наблюдая за Сашей.
— Как бы меня это ни злило, здесь она лучше меня. Я всегда управляла, опираясь на административную систему и чиновников. Без авторитета государственной власти я всего лишь кабинетная чиновница.
Сеён горько указала на ноги.
Она была босая.
— Хотите понять, у кого здесь есть власть? Посмотрите, кто в обуви, а кто босиком.
Когда начались переговоры, выяснились новые факты.
Первый: людей на острове оказалось меньше, чем мы думали.
<По нашим данным, заключённых было около двух тысяч семисот, сотрудников — двести пятьдесят два.>
— После бунта, когда тюремщиков заперли, заключённые разделились на две группы: тех, кто хотел уйти с острова, и тех, кто решил остаться.
Ответила Саша.
Она знала текущую обстановку лучше Сеён, которая почти всё время после бунта сидела взаперти и вышла лишь ненадолго ради ремонта связи.
— Они забрали аварийные лодки и ушли. Набили их почти до предельной вместимости. Думаю, около четырёхсот человек. Позже вернулись только две лодки.
Саша поморщилась.
— В одной были почти мёртвые люди. В другой — женщины, залитые кровью и почти лишившиеся рассудка. Несколько дней с ними невозможно было нормально говорить. Что ни спросишь — повторяют только одно слово: «монстры».
Она пожала плечами.
<А что с первой лодкой — с умирающими?>
— Нина! Иди сюда на секунду.
На вопрос Роуз Саша позвала другую женщину.
Славянка с короткими каштановыми волосами.
По анкете — двадцать два года, российское гражданство, как у Саши.
Сидит за нападение.
После работы она пошла расслабиться в хост-бар и поссорилась с другой клиенткой из-за одного из хостов. Хост встал на сторону Нины, и взбешённая соперница ударила её по лицу.
Нина сорвалась и избила женщину до полусмерти.
Даже когда та потеряла сознание, не остановилась.
Так и попала сюда.
— Ты ближе всех видела ту лодку, да?
— Лодку? А, ту. Ебаный кошмар.
Нина, свободно говорившая по-корейски, обхватила себя руками.
— Люди выглядели так, будто их живьём сварили и вытащили из кипятка. Я близко не подходила. Всё равно было ясно, что суток не протянут. Ещё заразу какую-нибудь подхватишь.
Роуз достала КПК с картой острова.
<Покажете, где лодка?>
Нина ткнула пальцем.
<Отправлю дрон.>
Сказала Роуз уже мне.
Через некоторое время пришло изображение.
Нина не преувеличивала.
На камнях у побережья лежала разбитая лодка, доверху забитая трупами.
Несколько тел выпало наружу и валялось на соседних камнях.
Будто людей действительно однажды сварили.
А потом ещё оставили гнить.
Смотреть было тяжело.
Но меня сильнее заинтересовало другое.
Счётчик Гейгера на дроне практически сходил с ума.
Вся лодка фонила как радиоактивный источник.
— Ядерное оружие?
То ли ядерный боеприпас сработал где-то рядом, пока лодка была в пути.
То ли они по незнанию зашли в район, по которому уже пришёлся ядерный удар, и получили смертельную дозу радиации.
Кто именно применил ядерное оружие — неизвестно.
Но одно теперь было точно.
По Корейскому полуострову точно нанесли ядерный удар.
— Дрон назад.
Подходить ближе бессмысленно: радиация начнёт портить и оборудование.
<Тогда реально на острове около двух с половиной тысяч человек?>
— Нужно считать. Возможно, ещё меньше. Люди умирали и пропадали по разным причинам, были самоубийства. Точного числа не знаю.
Ответила Саша.
— Но есть и хорошая новость.
Добавила София.
<Какая?>
— Те суки, которые захватили лодки, в основном и были самыми кончеными. Если у тебя в тюрьме достаточно силы, чтобы отобрать лодку у остальных, что это обычно значит? Что ты охуевшая сука. Большинство зачинщиков бунта как раз ушли с ними.
В отличие от Саши, которая явно старалась при новых хозяевах следить за речью, София говорила с явным облегчением.
<При этом и вы с Сашей, и ещё многие здесь выглядите вполне влиятельно.>
Камера Роуз показала группу мускулистых женщин.
Можно подумать, хозяйку спортзала и весь персонал арестовали за коллективное уклонение от налогов — столько мышц на одном участке.
— У всех свои причины. Кто-то просто решил никуда не ехать. Кто-то остался из-за подруг по камере. Кто-то понимал, что снаружи ещё хуже. Причины разные, но остаться на острове тоже было не самым плохим выбором.
Сказала Сеён.
И правда.
Когда женщин изолировали здесь, фронт уже практически рухнул.
Вся страна бежала на юг.
Смогли бы они на лодках вообще присоединиться к эвакуации — неизвестно.
Останься без топлива рядом с городом, захваченным чудовищами, — и всё.
Поставить жизнь на кон ради свободы — или выбрать выживание сейчас, смирившись с неизвестным будущим.
Немало людей выберут второе.
Получив достаточно информации, Роуз предложила выбор всем.
Остаться на острове или переселиться в убежище.
Остаться можно свободно.
Но если они идут с нами — придётся жить по строгим правилам.
Каждой назначат работу. За нарушение законов города последует наказание.
— Да вы охуели! Это же снова тюрьма!
Возмутилась Нина.
— У вас иностранки, смотрю, ругаются по-корейски вообще без акцента.
Меня впечатлило немного другое.
Мат звучал натуральнее, чем у многих местных.
— Так оставайся здесь. Еда, которую вы спрятали, почти закончилась, нет?
Сеён усмехнулась.
— Тебя саму как собаку обобрали и за решётку заперли, а теперь рот раскрыла? Эй, а туфли-то твои на мне охуенно сидят.
Нина подняла одну ногу, как писающая собака, и покачала ступнёй.
На ней были классические туфли.
У Сеён на лбу вздулась вена.
Так вот кто забрал её обувь.
После этого заключённые начали громко издеваться над начальницей.
БУМ!
Шум мгновенно прекратили охранные роботы.
Машины стояли у входа, позади Роуз и по четырём углам вокруг скамеек.
Все одновременно топнули.
Каменный пол треснул, по залу прокатился гром.
— А-а!
— Блядь!
— Ых!
— Твою мать!
Надо же.
Даже испуг здесь примерно наполовину выражается матом.
<Повторяю: остаться — ваше право. Но здесь вас почти наверняка ждёт голодная смерть. Посмотрите.>
Проектор вывел последние спутниковые снимки крупных корейских городов.
Ни одного целого.
Пожары, чёрный дым, жуткие огромные существа, ползающие среди руин.
<Паром у причала — последний корабль, который пришёл за вами. Больше никто не приедет. И даже если приедет — куда вы отправитесь? Снаружи больше нет фермеров, выращивающих урожай. Нет животноводов, разводящих коров и свиней. Нет людей, обслуживающих водопровод. Никто не производит для вас еду и воду.>
Роуз спокойно показывала им один уничтоженный город за другим.
Реакция разделилась примерно в соотношении три к семи.
Те три десятых, кого привезли на остров раньше, удивились, но примерно такого исхода и ожидали.
Их беспокоило другое: сильные характеры не хотели снова возвращаться к жизни под контролем.
А семь десятых, прибывших позже, уже своими глазами видели, как мир превращается в ад.
Некоторые встречали заражённых лично.
У многих на глазах погибали знакомые.
Но прежде всего им было холодно и голодно.
Погода становилась всё холоднее, отопления и горячей воды нет, зимнюю одежду никто не выдаст.
До зимы они, возможно, не доживут.
А если зима всё-таки придёт — она их добьёт.
Эти женщины с самого начала хотели на паром.
<Мы обеспечим безопасность, тепло, тёплое и чистое место для сна, медицинскую помощь и стабильное питание. Работать придётся, но только ради поддержания и развития города, а не ради создания прибыли.>
После этих слов даже большинство из тех трёх десятых, что поначалу сомневались, постепенно склонялись к переезду.
Продолжать нынешнюю жизнь означало просто умирать медленнее.
Но окончательно всех убедил другой кадр.
Гора из двухсот тысяч банок пива.
Когда заключённые определились, пришло время сотрудников.
— Начальник!
«Чарли» вместе с Сеён освободил запертых тюремщиков.
Люди на экране выглядели ужасно.
Истощённые, грязные, босые.
Форму у них отобрали, многие остались в одном белье.
Некоторые — вообще голыми.
Сеён заранее всё им объяснила, поэтому группу удалось собрать с минимальной суматохой.
Через час на дворе стояло около двух с половиной тысяч женщин.
Заключённые держались своими группами, каждую контролировала местная лидерша.
Сотрудники тюрьмы собрались отдельно и выстроились ровным строем.
<Все выдвигаемся.>
Начался большой исход.
Тысячи женщин оставляли тюрьму, неся с собой тонкую надежду и огромный страх.
Лёгкие шаги голодных женщин впервые за долгое время разнеслись по всему тихому острову.