На экране тянулась бесконечная вереница женщин. За ними виднелся стоящий у берега паром.
Тук-тук-тук.
Я постукивал указательным пальцем по подлокотнику кресла.
[Всё ещё думаешь?]
Заключённые уже почти добрались до причала. Скоро начнётся посадка. Если я собирался оставить самых опасных преступниц на острове, решать нужно было сейчас.
Порядок в городе.
Уважение к человеческой жизни.
Когда я только составлял план спасения, мысль отсечь заключённых с самыми тяжёлыми статьями не казалась такой уж сложной. Но стоило увидеть живых людей — и уверенность пошатнулась.
Одним моим решением десятки, а то и сотни человек останутся здесь умирать. А вдруг среди них есть те, кто оказался втянут случайно? Те, кого посадили из-за ошибки следствия?
А вдруг кто-то действительно раскаялся и пытался начать заново?
Да и вообще — имею ли я право единолично обречь их на смерть?
Можно назвать это слабостью и поиском оправданий. Но причины не оставлять их здесь одна за другой лезли в голову.
— Вот бы сейчас веточку акации. Оставить, забрать, оставить, забрать… — Я сделал вид, будто обрываю листочки один за другим.
[Вон она.]
— А?
На одном из экранов центрального пункта управления появился лист акации.
[Будешь обрывать?]
Я невольно усмехнулся.
— Да я просто так сказал.
Подобные решения нельзя отдавать случаю.
<Посадка скоро начнётся. Прошу принять решение.>
Роуз, командовавшая операцией на месте, ждала ответа.
Перевозить всех или только часть — именно об этом я и ломал голову.
Тук-тук-тук.
Не припомню, чтобы за всю жизнь мне приходилось так мучиться над выбором.
— Если правильного ответа всё равно нет…
На экране двигалась длинная колонна женщин. Большинство едва держались на ногах от усталости и истощения, но в их глазах уже появились хотя бы слабые искры надежды и жизни.
— Тогда правильнее будет до конца смотреть в лицо последствиям собственного решения.
Возможно, когда-нибудь я пожалею об этом. Но и это сожаление будет моим — и отвечать за него тоже мне.
И всё же…
— Если наше убежище и правда окажется последним ковчегом человечества, я хочу сохранить в нём не просто выживание. Я хочу сохранить жизнь.
В отличие от внешнего мира, превратившегося в безжалостную борьбу за существование, у нас хватало ресурсов, чтобы позволить себе такую роскошь.
— Берём всех. Никакой частичной эвакуации. Перевозим всех до единой.
<Принято.>
Я откинулся в кресле.
[Тревожно?]
Лгать Артемиде бессмысленно.
— Немного. Вдруг я слишком привык к изобилию и спокойствию и поэтому принимаю слишком беспечное решение?
[Я прогнала множество симуляций. Вероятность того, что из-за них возникнут проблемы с нормальной работой города, крайне мала.]
Она вывела таблицу с прежними профессиями заключённых, их навыками и физическими данными.
[Большинство из них раньше были безработными, проститутками, рядовыми работницами сферы услуг, офисными служащими или работали на себя. Среди них нет людей с опасными навыками или силой, способной бросить вызов нашему городу.]
— Наверное.
С мужчинами-заключёнными всё обычно сложнее. Среди них хватает бывших техников, плотников и инженеров: стоит ослабить надзор, и они могут тайком собрать что-нибудь опасное.
Даже без специальных навыков остаются армейский опыт и бывшие участники преступных группировок. Стоит ненадолго ослабить контроль — и кто-нибудь быстро соберёт вокруг себя остальных и устроит проблемы.
По сравнению с ними заключённые этой женской тюрьмы представляли куда меньшую угрозу.
Если бы морскую тюрьму охраняли мужчины, заключённым вообще не удалось бы поднять бунт. А у нас теперь были надзиратели и наблюдатели куда страшнее любого мужчины-охранника.
<На судне достаточно места. Поднимайтесь на борт спокойно. Мы никого не оставим. Если кто-то устроит проблемы во время посадки, нарушительница будет немедленно наказана.>
Дроны кружили вокруг толпы, повторяя объявление.
<Первая заключённая поднялась на борт.>
Доложила Роуз.
Одна за другой женщины поднимались по ступеням и заходили внутрь судна.
Туфли, шлёпанцы, кроссовки, босые ноги.
Белые ступни, светло-персиковые, смуглые.
Самые разные ступни одна за другой оказывались на судне.
<Здесь безопасно. Все заражённые на борту уничтожены. Внутри могут оставаться кровь и следы боя, но беспокоиться не о чем. Вы в безопасности.>
Дроны кружили вокруг и со всех сторон повторяли указания для толпы.
По пути из порта к острову мы убрали с парома тела заражённых и, насколько успели, смыли кровь и куски плоти.
Сделать всё идеально не хватило ни времени, ни рук. Вид кровавых пятен кое-где вызывал у женщин первые признаки паники, но стоило рядом появиться охранному роботу, как они быстро успокаивались.
Какими бы жуткими ни выглядели эти машины, одно их присутствие ясно говорило: здесь есть сила, способная защитить.
<Посадка завершена более чем наполовину.>
Доложила Роуз.
Людей было больше двух тысяч, причём собрали их внезапно, так что процесс неизбежно затягивался.
Без проблем тоже не обошлось.
ШЛЁП!
Две заключённые сцепились между собой. Начали с пощёчины — пожалуй, единственное отличие от обычной драки мужчин-заключённых.
Стоило потасовке разгореться, как в ход пошли уже кулаки и ноги.
Обе были коротко стрижены, поэтому привычной сцены с хватанием за волосы и переходом в борьбу не получилось.
Окружающие тоже не бросились ни разнимать их, ни подзадоривать. Даже киношного круга из орущих зрителей не образовалось.
Женщины лишь раздражённо отходили в сторону, бросая что-то вроде: «Валите в другое место, суки». Голод и усталость слишком долго выжимали из них все силы.
Сбившиеся в кучку сотрудницы тюрьмы тоже просто уткнулись лицами в колени, словно им уже всё осточертело.
Их почерневшие от земли и пыли босые подошвы будто сами рассказывали, в каком состоянии они находились.
Да и вмешиваться им было бессмысленно. После бунта их долго держали за решёткой, отобрав даже одежду. От прежнего авторитета ничего не осталось.
ЛЯЗГ!
Поэтому вмешались охранные роботы.
БАХ!
— А-а-а!
После выстрела из дробовика драка мгновенно прекратилась. Крупинки соли, отрикошетившие от металлического потолка, дождём посыпались на пол.
Два охранных робота двинулись к участницам потасовки, и женщины, сидевшие на пути, поспешно расступились.
<Обе — сесть.>
Сказал один из роботов.
— Э-эй, я не собираюсь сопротивляться!
Та, у которой из носа текла кровь, тут же встала на колени и положила обе руки на голову. Соображала она быстро.
Вторая продолжала тяжело дышать и сверлить соперницу взглядом. Подошедший робот коротко ударил её прикладом в плечо.
Она с коротким криком рухнула на месте, и почти одновременно со всех сторон раздались испуганные вскрики.
Девушка с разбитым носом вообще заложила руки за затылок и легла лицом вниз — точь-в-точь как преступники в США, когда на них направляют пистолет. Похоже, где бы она ни оказалась, погибнуть по глупости ей будет непросто.
Робот на мгновение задержал взгляд на её затылке, затем отвернулся.
<Предупреждение даётся один раз. Если приказ не будет выполнен немедленно, последует силовое воздействие. Нам предоставлены неограниченные полномочия по обеспечению порядка.>
Он перевёл взгляд на стонущую на полу женщину.
<Ким Синён. За нарушение порядка в чрезвычайной ситуации и невыполнение приказа: семь суток одиночного заключения и один месяц наблюдения. Наказание будет приведено в исполнение после прибытия в убежище и прохождения обязательного осмотра, санитарной обработки, медицинской помощи и приёма пищи.>
Затем робот посмотрел на девушку, распластавшуюся лицом в пол.
<Пак Минджи. За нарушение порядка в чрезвычайной ситуации: семь суток одиночного заключения. Наказание будет приведено в исполнение после прибытия в убежище и прохождения обязательного осмотра, санитарной обработки, медицинской помощи и приёма пищи.>
— Д-да. Простите.
Пак Минджи так и лежала ничком, не поднимая головы и покорно кланяясь роботу.
Поначалу окружающие женщины были до смерти напуганы, но слова «осмотр, санитарная обработка, медицинская помощь и приём пищи» заставили их глаза заметно округлиться.
После этого новых конфликтов не возникало.
Все были слишком измотаны. К тому же женщины понимали, что ситуация чрезвычайная, что не стоит с первых минут злить хозяев нового места, а их собственные лидеры заранее велели вести себя смирно. Всё это сработало разом.
Следующей проблемой стала гигиена.
Паром был забит людьми до отказа — на сиденьях, на полу, в каждом свободном углу — и очень быстро начал напоминать выгребную яму.
Те несколько женщин, которых мы при первом обнаружении острова застали купающимися несмотря на голод, были скорее исключением.
Большинство заключённых лежали без сил — им было не до мытья. Так продолжалось слишком долго, и теперь их тела были в откровенно ужасном состоянии.
— Только эпидемии нам ещё не хватало.
[До убежища совсем недолго. Столько они выдержат.]
Ответила Артемида.
— Роуз, как там у вас?
<Запах, как вы и предполагали, чудовищный.>
Ответила Роуз.
— Уэ-э-эк!
В ту же секунду одна из женщин в углу выбежала наружу, схватилась за поручень и её вырвало.
Я напрягся. Мы ещё даже не отплыли, так что укачать её не могло. Неужели инфекция?
<Не беспокойтесь. Обычная рвота из-за запаха. Это уже третий случай. У большинства желудки почти пусты, так что скорее сухие позывы.>
Роуз подошла к женщине, погладила её по спине, проверила состояние и отправила обратно.
Женщины, сидевшие по всему салону, напряжённо оглядывались, а между ними продолжали ходить охранные роботы.
<Посадка завершена.>
К тому моменту, когда казалось, что в судно уже физически невозможно впихнуть ещё одного человека, все наконец оказались на борту.
— Отходим немедленно.
Двигатели парома ожили, и судно уверенно рассекло море.
Тысячи женщин смотрели на удаляющуюся морскую тюрьму, дрожа одновременно от тревоги и надежды.
Пустой причал.
Пустая тюрьма.
Место, к которому каждая успела проникнуться смесью ненависти и привязанности, погрузилось в тишину.