Штаб службы безопасности нижнего сектора убежища.
Здесь находилась небольшая, но уютная комната для собеседований.
Тук-тук.
В дверь вежливо постучали.
— Входите.
Отозвалась Сеён.
Дверь осторожно открылась, и внутрь вошла женщина.
Её звали Суджон.
Бывшая заключённая, теперь жительница убежища. Она работала на текстильной фабрике в центральной промышленной зоне и шила одежду.
Даже то, что было на ней сейчас, — фабричный повседневный комплект из льняной ткани. Суджон сшила его сама, и качество было вполне достойным даже по довоенным меркам.
Сегодня для неё был особенный день, поэтому её и вызвали сюда.
— Заходи.
— Есть!
Сотрудница службы безопасности, которая привела её, сказала это негромко, но Суджон сразу рванула вперёд, будто по команде. Выправка — как на строевом смотре.
Лицо у сопровождающей было нежным и почти невинным. До войны она наверняка пользовалась успехом у мужчин.
Но ниже этого милого лица начиналось совершенно не подходящее к нему мускулистое тело. Даже одежда не скрывала фигуру человека, добравшегося до естественного предела без всяких усилений.
Результат здорового питания и ежедневных тренировок. Впрочем, для местной службы безопасности такое телосложение уже никого не удивляло.
Убежище было городом, где непослушного разрешалось и дубинкой поучить. Любой житель становился удивительно сговорчивым, стоило ему увидеть бицепсы сотрудницы службы безопасности и её дубинку.
— Я подожду снаружи.
Сотрудница коротко поклонилась в сторону комнаты и закрыла дверь.
— Э-э… зд-здравствуйте.
Суджон явно нервничала.
Внутри её ждали три женщины.
Они сидели в аккуратных позах за длинным столом и выглядели как экзаменационная комиссия. Нет, скорее как комиссия по условно-досрочному освобождению.
Сердце колотилось, ладони вспотели. Кажется, даже во время ареста она волновалась меньше.
Сегодня её вызвали потому, что срок наказания официально закончился.
Изначально Суджон была примерной заключённой и должна была отправиться в другую тюрьму перед условно-досрочным освобождением, но началась Война заражения, и вместе с остальными её занесло на остров.
— Присаживайтесь.
Сказала Роуз.
Как и Сеён, она была в форме.
— Не волнуйтесь.
Сидевшая справа Клоро улыбнулась застывшей Суджон.
На Клоро была женская одежда из льняной ткани — той же, из которой сделали одежду Суджон. Сырьё поступало с гидропонных ферм, а ткань производили здесь, на фабрике.
После стольких месяцев жизни в убежище не знать этих троих было почти невозможно.
Самого управляющего или Артемиду жители видели редко, зато Клоро, Роуз и Сеён попадались им регулярно.
Суджон крепко сжала ткань в пальцах.
«Всё нормально».
От прикосновения к ткани, которую она соткала сама, стало немного спокойнее.
На стене комнаты было большое окно. За ним на плацу сотрудники службы безопасности бегали круги.
— Вы понимаете, что сегодня истёк ваш срок наказания? — спросила Сеён.
— Да! Да, понимаю!
— Наверное, долго ждали этого дня. Поздравляю.
Клоро сказала это совершенно искренне. Казалось, она и правда была рада, что срок жительницы закончился.
— Н-нет! Я не ждала!
Суджон отчаянно замахала руками.
— Я ещё недостаточно исправилась! Мне ещё многому нужно научиться! И ткацкому делу, и вообще… а ещё я сейчас в церкви усердно молюсь о раскаянии…
— Подождите. Подождите немного.
Сеён остановила её поток слов.
— Вы ведь всё это время были примерной заключённой.
— Да! Я очень послушная!
Суджон сжала обе руки в кулаки и несколько раз быстро кивнула.
Она сейчас напоминала верного щенка и держалась настолько униженно, что неловко становилось уже собеседницам.
— Это лишь формальные вопросы. Мы не собираемся снова разбирать ваши проступки и не решаем, оставить вас здесь или выгнать.
— Вы правда не собираетесь меня выгонять?
— У меня даже нет таких полномочий.
Принимать людей в убежище и выдворять их мог только управляющий.
Лишь после этого объяснения Суджон немного расслабилась.
— Тогда продолжим. Вы понимаете, что означает окончание срока, раскаялись в прежних поступках и готовы вернуться в общество?
— Да! То есть… нет! Я раскаялась, правда, но к возвращению в общество, кажется, не готова. Нет-нет, точнее… общество, где я хочу жить, — это ведь здесь…
— …
Сеён решила, что формулировку вопросов придётся серьёзно переделать.
Даже если это всего лишь формальность, старый тюремный протокол создавал слишком много ненужных страхов и недоразумений.
* * *
Кабинет Сеён в штабе службы безопасности.
— В итоге она сказала, что хочет продолжать жить здесь. Что, конечно, неудивительно.
Сеён подала мне чай, пока я сидел на диване.
— Спасибо. Выпью с удовольствием.
— Не за что. Здесь ведь всё ваше.
— Хм? Где-то я уже это слышал.
— Наверное, от Роуз заразилась. Она говорит такое постоянно.
С кривой улыбкой Сеён села напротив.
— Я ведь с самого начала говорил, что это не тюрьма и что мы не обязаны продолжать наказания, назначенные старым государством.
— Я тоже объясняла, что это скорее символическая процедура и поздравление, но они всё равно воспринимают её совсем иначе.
На моём КПК был сохранён протокол разговора с жительницей, чей срок только что закончился.
В её репликах было столько запятых, пауз и оборванных фраз, что читать становилось тяжело. Очень хорошо чувствовалось, насколько она растерялась.
Записи таких собеседований по правилам сохранялись дословно, поэтому программа, обычно приводившая речь в более удобный для чтения вид, к ним не применялась.
— Идея устроить бывшему заключённому хоть какую-то символическую церемонию освобождения сама по себе неплохая. Но если они так реагируют, мы только зря их пугаем.
— Дать человеку почувствовать: «Я расплатился за прошлое и теперь действительно могу начать заново» — всё равно важно. Это поможет им дальше жить здесь как нормальным членам общества. Для исправления очень важно убрать мысль: «Я всё равно преступник». Но я не ожидала настолько сильной реакции.
Некоторые заключённые после долгих лет тюрьмы настолько привыкают к ней, что перед освобождением впадают в панику.
Кто-то нарочно избивает сокамерника, чтобы не выпускали. Кто-то выходит на волю и почти сразу совершает новое преступление, лишь бы вернуться.
У нынешних жителей убежища подобное чувство, вероятно, было особенно сильным.
Для них именно освобождение наружу выглядело бы худшим наказанием.
— Когда они впервые услышали из передач Кидз, что во внешнем мире есть другие выжившие, все радовались. В наше время уже сама мысль, что где-то остались живые люди, поддерживает. Да и появляется крошечная надежда встретить родных, которых давно считали погибшими. Но постепенно эта надежда начала превращаться в страх.
Оказывается, тревога росла не только у сегодняшней Суджон. Среди тех, чей срок тоже подходил к концу, всё чаще обсуждали возможное выселение.
— Пока снаружи почти гарантирована смерть, мы относились к ним мягко. А теперь они боятся, что, если что-нибудь случится, их просто отправят в южные районы? Что-то в таком духе?
— Да. Именно.
Глоток.
Сеён явно нечасто заваривала чай. Вкус получился ужасным: листьев насыпала столько, что напиток горчил почти как лекарственный отвар.
Она сама сделала глоток, тут же изменилась в лице и украдкой посмотрела на меня. Это выглядело мило.
— Её звали Суджон?
— Да. Первая, у кого срок закончился полностью.
— Хотя «освобождаться» ей, по сути, некуда. Мы ведь и раньше не делили жителей на бывших заключённых и тюремный персонал.
Если честно, сама церемония казалась мне почти бессмысленной.
Но то, что Сеён называла символическим разрывом с прежней ролью преступника, имело смысл.
Иногда одной церемонии посвящения достаточно, чтобы у человека изменилось ощущение собственной личности и принадлежности к группе.
Если после этого жители будут думать: «Я расплатился за свои ошибки», — и станут ещё ответственнее относиться к новой жизни, мне возражать не на что.
Сеён всё-таки была бывшим начальником тюрьмы. Даже теперь она продолжала думать о перевоспитании людей, пусть и через такие мелочи.
— Простите, здесь немного жарко.
Она сняла верхнюю часть формы, оставшись в белой рубашке.
Рубашка нигде не висела свободно — здоровое и сильное тело заполняло её полностью. Казалось, даже верхняя часть тела стала ещё шире.
— Серьёзно тренируешься?
— Здесь нельзя управлять людьми одной ручкой и званием. Мне тоже нужно быть сильной.
Совсем не то впечатление, которое она производила во время спасательной операции на острове.
— Кажется, только вчера Нина отобрала у тебя обувь и ты встречала нас босиком.
— А-ха-ха…
Сеён смущённо почесала щёку указательным пальцем.
— Теперь мы хорошо ладим. Вне службы вообще почти как сёстры. Она часто помогает мне со спаррингами. Иногда бывает грубоватой, но, если узнать её поближе, ненавидеть невозможно.
Сеён сжала кулак и показала прямой удар.
На тесте профпригодности она была настолько неуклюжей, что постоянно становилась объектом шуток, а теперь движения выглядели собранными и резкими.
— Неожиданно… хотя, наверное, не совсем.
Я вспомнил, как в первые дни в убежище она получила пощёчину от старшей надзирательницы и смотрела на неё с таким упрямым огнём в глазах.
А на тесте профпригодности именно Сеён предложила просто протаранить машиной заражённого, появившегося в убежище.
На первый взгляд она казалась слабой, но характера в ней всегда было больше, чем можно подумать.
— У меня что-то на лице?
Заметив, что я разглядываю её, Сеён растерялась и начала искать зеркало.
— Нет. Просто подумал, что мы очень удачно тебя выбрали. Нальёшь ещё? Вкусно.
— Да…
С покрасневшим лицом она забрала чашку.
На этот раз она заваривала чай предельно осторожно и тщательно.
В кабинете разлился насыщенный аромат, а мы проговорили так долго, что перестали замечать время.
Сеён была интровертом, но с теми, кому открывалась, похоже, становилась совсем другой. Я и раньше замечал это по её общению с Роуз: стоило ей кому-то довериться, и она неожиданно превращалась в настоящую болтушку.