-----Часть 1-----
Первым, что вернулось к Альфе, был звук капели.
Что-то падало из разбитой трубы под потолком — размеренно, монотонно, будто мир снаружи ещё пытался притворяться, что здесь ничего не случилось. Она открыла глаза и не сразу поняла, что смотрит в потолок, потому что потолка больше не было в привычном смысле — только рваная дыра, сквозь которую сочился серый свет, и обломки перекрытий, свисающие вниз, как переломанные кости.
Она лежала на полу. Пол был холодным и мокрым — не от воды.
— Омега.
Голос вышел хриплым, чужим. Альфа попыталась подняться и почувствовала, как что-то внутри отозвалось глухой болью — не в теле. Где-то глубже.
Она помнила стол. Помнила ремни на запястьях Омеги, зажимы у виска, помнила, как один из людей в белом наклонился с шприцем и что-то сказал — спокойно, буднично, как будто речь шла не о живом человеке. Помнила, как Омега на секунду встретилась с ней взглядом через стекло — и в этом взгляде не было мольбы. Было только тихое, вымученное «ничего страшного, потерпи», которое Омега говорила самой себе чаще, чем кому-либо.
А потом что-то в Альфе оборвалось.
Она не помнила, как пересекла комнату. Не помнила, как коснулась стекла — а потом стены, а потом человека, который держал шприц. Помнила только ощущение, будто из неё выдернули стержень, на который всё держалось, и то, что случилось дальше, происходило уже не по её воле.
Теперь, лёжа на полу среди обломков, она понимала: стержень так и не вернулся на место. Просто буря закончилась.
— Омега!
На этот раз получилось громче. Альфа заставила себя встать, хватаясь за искорёженный край того, что раньше было лабораторным столом. Металл окрасился в тёмный цвет там, где к нему прикоснулись её пальцы, — не кровью. Просто перестал быть металлом. Стал чем-то серым и рассыпчатым, как выцветшая на солнце кость.
Она отдёрнула руку.
Коридор за дверью — точнее, за тем, что осталось от двери, — тянулся в темноту, изредка прерываемую мигающим аварийным светом. Тела лежали там, где их застало то, что произошло. Не изувеченные, не разорванные — просто неподвижные, будто из них разом вынули жизнь, как воздух из шара. Учёные. Охрана. Несколько таких же, как она сама, — с их палатами, их номерами вместо имён.
Альфа шла мимо, не глядя. Что-то в ней отказывалось признавать это своей работой, хотя другая часть, куда более честная, уже знала правду.
Она нашла Омегу в третьем боксе — сидящей на полу, спиной к стене, с ремнями, всё ещё свисающими с подлокотников кресла, которое чудом не завалило обломками. Живая. Целая. Смотрела перед собой пустым, слишком спокойным взглядом — тем самым, который Альфа так хорошо знала и так ненавидела, потому что за ним никогда нельзя было понять, что происходит внутри.
— Ты цела, — сказала Альфа. Не вопрос.
Омега подняла глаза. Секунду просто смотрела на неё — на её дрожащие руки, на пепельно-серые разводы на пальцах, на то, как Альфа стояла, будто боялась сделать лишний шаг в её сторону.
— Цела, — тихо ответила Омега. Потом, помедлив: — Это ты сделала?
Альфа не ответила. Ответ был очевиден — вокруг них лежала бывшая лаборатория, а тишина стояла такая, что было слышно, как где-то капает вода из лопнувшей трубы.
— Я не хотела, — сказала Альфа наконец. Голос сорвался на середине фразы. — Я не могла… остановиться.
Омега поднялась. Медленно, будто проверяя, слушается ли её тело. Подошла ближе — настолько близко, насколько Альфа обычно не позволяла ей подходить, боясь именно этого: одного случайного касания.
Альфа отступила на полшага.
— Не подходи. Я не знаю, смогу ли я…
— Ты не тронешь меня, — сказала Омега. Просто. Без сомнения в голосе, хотя раньше она никогда не проверяла это вслух. — Ты никогда не тронешь меня. Что бы ни случилось.
Она сделала ещё шаг и взяла Альфу за руку — ту самую, окрашенную пеплом там, где касалась металла. Ничего не произошло. Ладонь Омеги осталась тёплой, живой, обычной.
Альфа смотрела на их соединённые руки так, будто видела чудо. Может, впервые за всю свою короткую жизнь именно так это и ощущалось.
— Пойдём, — сказала Омега. — Нужно найти выход. Пока не рухнуло остальное.
Они шли через то, что осталось от лаборатории, — два маленьких силуэта среди обвалившихся перекрытий и потухших ламп, — и ни одна не произнесла больше ни слова о том, что случилось. Не потому, что было нечего сказать. Просто ни одна из них не знала, с чего начать.
Именно тогда они услышали звон цепей.
Звук доносился из глубины разрушенного крыла — того самого, куда персоналу не разрешалось заходить без специального допуска, куда даже охрана избегала соваться в одиночку. Дверь, ведущая туда, была вырвана из петель — то ли взрывом, то ли той же бурей, что прошла через всё здание несколько часов назад.
Омега остановилась первой.
— Там что-то есть.
— Или кто-то, — тихо ответила Альфа.
Она не знала, откуда взялась эта уверенность, но что-то внутри неё — какое-то новое, незнакомое чувство, поселившееся в груди с той самой секунды, как оборвался стержень, — тянуло её вперёд, в темноту коридора. Будто она узнавала что-то знакомое в самом воздухе оттуда.
Омега перехватила её взгляд и, кажется, поняла то же самое.
Они пошли на звук цепей.
За грудой обвалившегося бетона, в самом центре круглого зала, испещрённого выжженными на полу символами — сложными, вложенными друг в друга кругами, больше похожими на уравнение, чем на печать, — сидел человек.
Точнее, не совсем человек. Даже с первого взгляда это было ясно.
Длинные белые волосы падали ему на плечи, среди них — уши, точно такие же, как у самих девочек, только острее, будто выточенные из чего-то более твёрдого, чем плоть. Цепи опутывали его запястья и лодыжки, но не просто цепи — тонкие линии тех же символов, что были начертаны на полу, тянулись от оков вверх по его коже, будто были частью его самого, а не просто удерживающим механизмом.
Он поднял голову, когда они вошли, и его глаза — глубокого, почти чёрного красного цвета — остановились на них обеих без малейшего удивления. Как будто он их ждал.
— Наконец, — произнёс он, и голос его прозвучал ниже, чем можно было ожидать от такой фигуры, и странно спокойно для существа, закованного среди руин. — А я уже думал, что просижу тут ещё лет сто, слушая, как эти смертные считают вероятности моего побега.
Он усмехнулся — устало, почти по-доброму, — и звон цепей отозвался эхом в пустом зале.
— Вы чувствуете это, верно? — спросил он, склонив голову набок и глядя на них обеих поочерёдно, будто взвешивая что-то. — Во мне. То же, что и в вас самих.
Альфа не ответила. Но она чувствовала — под кожей, глубже, чем могла объяснить, — тихий, узнающий отклик, как эхо на собственный голос.
— Кто ты? — спросила Омега вместо неё. Голос ровный, но настороженный.
Существо в цепях улыбнулось шире, показав два неожиданно острых клыка.
— Меня называли разными именами в разных мирах. Но здесь, полагаю, будет проще, если вы будете звать меня так же, как эти учёные окрестили вас в своих отчётах.
Он слегка приподнял скованные руки — насколько позволяли цепи — почти в приветственном жесте.
— Лаплас.
Он окинул их взглядом — пепельные следы на пальцах Альфы, слишком ровное спокойствие в глазах Омеги.
— Родня, я бы сказал. Ближе, чем вам кажется.
За стенами зала что-то глухо обрушилось — ещё одна часть здания сдавалась под собственной тяжестью. Времени оставалось немного.
Он склонил голову набок, глядя на них по очереди, будто прикидывал что-то на вес.
— Чувствуете, да? Что-то знакомое. Во мне то же самое, что и в вас.
— Я чувствую свою кровь в вас, — сказал Лаплас тише, уже без усмешки. — И я знаю дорогу отсюда. Не наружу — туда, где эти стены и эти люди больше не будут иметь значения.
Он посмотрел на них обеих в упор.
— Хотите знать, куда она ведёт?
-----Часть 2-----
Тишина после его вопроса тянулась дольше, чем стоило.
Омега не отвечала сразу — Альфа это знала за ней, знала, что каждое слово Омега сначала взвешивает, будто на невидимых весах, а потом уже произносит вслух. Обычно это раздражало. Сейчас, среди руин и звона цепей, это казалось единственным, за что можно было ухватиться, — привычка, оставшаяся неизменной посреди всего, что изменилось.
— Ты хочешь, чтобы мы поверили тебе на слово, — сказала наконец Омега. — Существо в оковах, которое пять минут назад умоляло смертных о свободе.
Лаплас усмехнулся — на этот раз без прежней театральности, скорее устало, как человек, услышавший справедливый упрёк.
— Не умолял. Я никогда не умоляю — это было бы слишком предсказуемо, а меня и так поймали ровно на этом. — Он повёл плечом, звякнув цепями. — Но ты права насчёт остального. Я не жду, что вы поверите на слово. Я прошу поверить крови.
— Кровь можно подделать, — тихо сказала Альфа. Это были первые слова, которые она произнесла с тех пор, как они вошли в зал.
— Можно, — согласился Лаплас неожиданно легко. — Но не то, что она заставляет вас чувствовать прямо сейчас. Ты ведь ощущаешь это, верно? Не разумом — где-то ниже. То же самое чувство, что заставило тебя подойти ближе, а не отступить, хотя разум подсказывал обратное.
Альфа промолчала, потому что возразить было нечего. Она действительно чувствовала это — тянущее, узнающее ощущение, будто в комнате находился кто-то, кого она знала всю жизнь, хотя видела впервые.
Омега шагнула вперёд, вставая чуть впереди Альфы — не демонстративно, но достаточно заметно, чтобы это можно было прочитать как жест.
— Допустим, мы тебе верим, — сказала она. — Допустим, ты нам действительно родня, как ты выражаешься. Это не объясняет, зачем нам идти за тобой куда-то ещё. У нас за спиной достаточно причин никому больше не доверять лабораториям, экспериментам и людям — или кем ты там являешься, — которые предлагают что-то "ради нашего блага".
— Справедливо. — Лаплас склонил голову, будто отдавая ей очко в споре. — Тогда позволь предложить причину менее благородную и куда более честную: вам всё равно некуда идти. Мир снаружи этих стен не ждёт вас с распростёртыми объятиями. Вы — образцы из секретной лаборатории, стёршей саму себя с лица земли. Первые же люди, которые вас найдут, зададут ровно один вопрос: что вы такое. И ответ, который они получат, вам не понравится.
Он выдержал паузу, дав словам осесть.
— В моём мире вопрос будет звучать иначе.
— И как же? — спросила Омега.
— Не "что вы такое", а "чем вы можете стать".
Что-то в его голосе — не пафос, а спокойная, почти скучающая уверенность — заставило Альфу поверить ему сильнее, чем любая клятва. Демоны, подумала она, наверное, не утруждают себя ложью, когда правда звучит достаточно выгодно сама по себе.
— Ты сказал, что знаешь дорогу, — произнесла Альфа. — Не наружу. Как ты это сделаешь, если сам закован?
Лаплас улыбнулся — впервые за разговор по-настоящему широко, обнажив клыки целиком.
— А вот это, — сказал он, — интересный вопрос. Потому что ответ на него зависит от вас.
Он слегка приподнял скованные запястья, насколько позволяли символы на полу.
— Печать держит меня здесь ровно настолько, насколько я один. Она была рассчитана на изоляцию одного пленника — просчитанная, идеальная тюрьма для одного демона. Но кровь, которая течёт в вас, — та же кровь, что печать пытается удержать. Вы — часть уравнения, которое эти учёные не включили в расчёт.
— То есть, — медленно произнесла Омега, — печать не рассчитывала на нашу помощь.
— Именно. — Лаплас посмотрел на неё почти с одобрением. — Твоя подруга права насчёт мозга в этом дуэте.
Альфа скосила на неё взгляд. Омега, кажется, не заметила — или сделала вид, что не заметила, что тоже было на неё похоже.
— Что от нас нужно? — спросила Альфа.
— Немного, — ответил Лаплас. — Коснитесь символов. Оба круга, одновременно, с двух сторон. Ваша кровь — часть формулы; она нарушит баланс, на который печать не рассчитана. Дальше я сделаю остальное.
— А если это ловушка? — тихо спросила Омега. — Если ты используешь нас, чтобы освободиться, а потом…
— Тогда у меня будет свобода и никакой благодарности, — легко ответил демон. — Согласен, это в моих интересах в любом случае. Но подумай вот о чём: даже если я лгу насчёт всего остального, даже если я худшее из чудовищ, что вы можете себе представить, — я всё ещё лучший вариант, чем ждать здесь, пока рухнет крыша или явятся те, кто ищет пропавшую лабораторию.
Он посмотрел на них по очереди, и что-то в его взгляде на мгновение стало серьёзным, без тени насмешки.
— Я не прошу верить в мою доброту. Я прошу выбрать наименьшую из вероятностей, что всё пойдёт плохо. Уж в этом-то, — он усмехнулся снова, — я разбираюсь получше вашего.
Альфа посмотрела на Омегу. Не спрашивая вслух — просто давая ей время решить, зная, что решение всё равно будет принято ими вместе, как принималось всё с тех пор, как они себя помнили.
Омега выдохнула — едва заметно, почти неразличимо, — и кивнула.
Они подошли к кругу с двух сторон. Символы под ногами казались вырезанными не в камне, а в самой ткани воздуха — линии светились тускло-серебристым, стоило приблизиться. Лаплас закрыл глаза, будто готовясь к чему-то, что причинит боль.
— На счёт три, — сказал он. — И что бы ни случилось дальше — не отпускайте друг друга.
Альфа нашла руку Омеги ещё до того, как он договорил. Пальцы Омеги сжались в ответ — крепче, чем того требовала простая необходимость.
— Раз, — произнёс Лаплас.
Где-то за стенами очередная секция здания осела с глухим грохотом, и по полу зала побежала пыль, стряхнутая с потрескавшегося потолка.
— Два.
Символы под их ладонями начали разгораться ярче — не тускло-серебристым больше, а густым, тревожным красным, будто камень наконец вспомнил, что когда-то был частью живого расчёта.
— Три.
Свет вспыхнул, и мир вокруг них перестал быть прежним.