----Часть 1----
Третья неделя надзора началась обманчиво спокойно — привычный уже распорядок визитов в Башню, формальные доклады страже, редкие часы отдыха, урывками выкраиваемые между унизительными процедурами измерений. Агата начала было привыкать к этому новому, стеснённому ритму жизни, когда очередной, казалось бы, рутинный визит к Кассию обернулся событием, всколыхнувшим и без того шаткое равновесие их положения.
Один из ассистентов Кассия, проводя стандартный замер магического фона Луны, случайно задел стоявший неподалёку хрупкий магический сосуд — прежде чем кто-либо успел среагировать, сосуд полетел на каменный пол, готовый разбиться вдребезги.
Луна, повинуясь скорее рефлексу, чем осознанному решению, вскинула руку.
Золотистое свечение мелькнуло на её пальцах, и сосуд, вместо того чтобы разбиться, замер в воздухе на долю секунды, прежде чем мягко опуститься на пол невредимым — инстинктивное применение её укрепившейся за последние месяцы способности, направленной не на живое существо, а на предмет, которому грозило разрушение.
Тишина, повисшая после этого, была недолгой, но напряжённой.
— Впечатляюще, — произнёс Кассий медленно, разглядывая целый, невредимый сосуд с новым, ещё более пристальным интересом. — Рефлекторное применение силы, минуя сознательный контроль. Крайне занятное наблюдение.
— Обычная реакция на угрозу порче ценного имущества, — резко возразила Агата, чувствуя, как знакомая тревога вновь поднимается где-то в груди при виде того, с каким жадным вниманием Кассий фиксировал каждую деталь произошедшего.
— Возможно, — не стал спорить исследователь, но его тон не оставлял сомнений в том, что он придерживается иного, куда менее благоприятного толкования. — Но подобная непроизвольность применения силы также характерна для случаев, когда носитель не полностью осознаёт границы собственных способностей — редкая, но задокументированная черта именно латентного демонического влияния, набирающего силу без ведома самого носителя.
— Или просто черта человека, много тренировавшегося контролировать свою силу до автоматизма, — парировала Луна, стараясь сохранять внешнее спокойствие, хотя Агата, стоявшая рядом, чувствовала, как напарница внутренне напряглась при этих словах.
Себастьен, присутствовавший при этом инциденте в своей обычной роли наблюдателя, поспешил вмешаться прежде, чем спор успел разгореться сильнее.
— Достаточно интерпретаций на сегодня, — сказал он твёрдо. — Инцидент зафиксирован, но выводы из единичного случая делать преждевременно. Продолжим по плану без дополнительных домыслов.
Кассий, вынужденный подчиниться, коротко кивнул, но что-то в его лице — тщательно скрываемое торжество исследователя, наконец получившего новую пищу для собственной теории, — не укрылось от внимания ни Агаты, ни Луны, покинувших Башню тем вечером с куда более тяжёлым сердцем, чем входили в неё утром.
Уже в коридоре, по пути к выходу, Айвор, случайно оказавшийся неподалёку и слышавший часть разговора, тихо нагнал их с встревоженным выражением лица.
— Мне не нравится, как он на это смотрел, — признался молодой архивариус. — Обычно Кассий скрывает удовлетворение лучше. Значит, для него это действительно важная находка.
— Мы заметили, — мрачно ответила Агата.
— Будьте осторожны в ближайшие дни, — предупредил Айвор. — Если он решит, что у него достаточно материала для нового обращения к совету или куда выше, промедление с его стороны вряд ли продлится долго.
Вечером того же дня, обсуждая произошедшее в относительной безопасности собственных покоев, Луна не могла скрыть досады на саму себя.
— Мне стоило сдержаться, — сказала она, меряя шагами небольшую комнату. — Позволить сосуду разбиться. Одна разбитая склянка не стоила того внимания, что я невольно привлекла своим порывом.
— Ты не могла знать заранее, что произойдёт, — попыталась успокоить её Агата. — Это был рефлекс, а не осознанный выбор. Ты не виновата в том, что твоя сила отреагировала быстрее разума.
— Именно это и беспокоит Кассия больше всего, — мрачно заметила Луна. — И, признаться, отчасти беспокоит и меня саму. Если моя сила действует помимо моей воли даже в таких мелочах, что мешает ей проявиться подобным образом в куда более серьёзных обстоятельствах?
Агата не сразу нашлась с ответом на этот вопрос, отдающий тем же самым страхом, что некогда терзал её после первого неконтролируемого срыва в лаборатории.
— Мы обе живём с силами, которые не всегда слушаются нас полностью, — сказала она наконец. — Ты знаешь это лучше многих, учитывая, сколько раз тебе приходилось возвращать меня из подобных срывов. Это не делает нас чудовищами. Это делает нас теми, кем мы являемся, — со всеми сложностями, что это подразумевает.
Луна, выслушав это, немного расслабилась, хотя тревога в её глазах не исчезла полностью.
— Спасибо, — тихо сказала она. — Иногда мне нужно услышать это от кого-то, кроме собственного, слишком критичного разума.
----Часть 2----
Спустя несколько дней после этого инцидента, Себастьен явился к ним с новостями, заставившими Агату почувствовать, как земля будто уходит из-под ног.
— Кассий представил отчёт об инциденте с сосудом верховному инквизитору коллегии, — сказал он мрачно. — Магу, чьи полномочия выходят за рамки обычного совета и распространяются на дела, связанные с потенциальной угрозой безопасности королевства в целом.
— Верховный инквизитор? — тихо переспросила Луна. — Мы не знали о существовании подобной должности.
— Она редко задействуется, — пояснил Себастьен. — Обычно для дел, признанных обычным советом слишком серьёзными для стандартных процедур. То, что Кассий счёл нужным обратиться напрямую к инквизитору, минуя дальнейшее обсуждение с советом, — тревожный знак сам по себе, независимо от того, чем закончится это обращение.
— Что означает подобное вмешательство на практике? — спросила Агата, чувствуя, как знакомая, привычная уже тревога вновь захлёстывает её с новой силой.
— Инквизитор может затребовать дело для личного рассмотрения, — ответил Себастьен, — что фактически выведет его из-под моей юрисдикции наблюдателя. Его решения, в отличие от решений совета, не подлежат обычному оспариванию через голосование — они основываются на его личном суждении и полномочиях, дарованных короной для защиты королевства от магических угроз чрезвычайного характера.
Лаплас, слушавший этот отчёт с растущей мрачностью, тихо заметил:
— Ты хочешь сказать, что от одного-единственного человека теперь зависит, сочтёт ли он девушек угрозой, достаточной для куда более серьёзных мер, чем формальный надзор.
— Именно это я и хочу сказать, — подтвердил Себастьен без обиняков. — И, признаться, я не питаю особых иллюзий насчёт беспристрастности инквизитора Морвейна — человека, известного скорее осторожностью на грани паранойи, чем снисходительностью к необъяснённым магическим феноменам.
Тишина, повисшая после этих слов, была куда тяжелее любой из предыдущих тревог, посетивших их за прошедшие недели.
— Что нам делать? — тихо спросила Луна, впервые за долгое время выдав в голосе неприкрытую, не отфильтрованную сквозь рациональность тревогу.
Себастьен долго молчал, прежде чем ответить, и его молчание само по себе служило достаточно красноречивым, пусть и невысказанным ответом.
— Продолжать вести себя безупречно, — сказал он наконец. — И надеяться, что здравый смысл возобладает над осторожностью даже в лице столь пугающей репутации, какой обладает инквизитор Морвейн. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы представить ваше дело в наилучшем возможном свете, но откровенно признаюсь: рычагов влияния на решения инквизитора у меня заметно меньше, чем было в отношении обычного совета.
Когда он удалился, Агата ощутила, как прежнее, с таким трудом обретённое на крыше дворца спокойствие рассыпается под грузом этой новой, куда более серьёзной угрозы, — угрозы, исходящей уже не от осторожного, но хотя бы предсказуемого совета магов, а от одного-единственного, облечённого почти неограниченной властью человека, чьи мотивы и склад характера оставались для них полной, пугающей неизвестностью.
Луна, почувствовав её состояние, молча взяла её за руку, и в этом простом жесте не было прежних слов утешения — лишь безмолвное признание того, что на этот раз даже она, привыкшая находить логическое решение почти любой проблемы, не могла предложить ничего, кроме надежды продержаться ещё немного дольше перед лицом надвигающейся, пока ещё безымянной опасности.
Лаплас, наблюдавший за этой сценой в тяжёлом, задумчивом молчании, наконец нарушил тишину покоев тихим, но твёрдым замечанием.
— Что бы ни решил этот инквизитор, — сказал он, — знайте, что вы обе не одни в этом противостоянии. Я повидал достаточно институциональных угроз за свою долгую жизнь, чтобы знать: они опасны, но не всесильны. Всегда находится выход, даже когда кажется, что путей больше не осталось.
Агата хотела бы разделить его уверенность в полной мере, но растущий, неотступный страх за судьбу Луны — и, чего скрывать, за собственную тоже — не позволял ей полностью довериться одним лишь обнадёживающим словам, какими бы искренними они ни казались произнесёнными демоном, чей опыт в подобных делах, увы, включал и оковы, продлившиеся не одно десятилетие.
Той ночью, лёжа без сна, она снова и снова прокручивала в голове слова Себастьена об инквизиторе Морвейне, пытаясь представить, каким может оказаться человек, наделённый подобной властью и известный скорее подозрительностью, чем снисхождением. Ни один из образов, рождавшихся в её усталом воображении, не приносил утешения, и в конце концов она заставила себя отбросить бесплодные тревожные фантазии, сосредоточившись вместо этого на тихом, ровном дыхании Луны на соседней кровати — единственном звуке, способном хоть немного унять бурю мыслей, не желавшую утихать.
Где-то за окном столица продолжала жить своей обычной, безмятежной ночной жизнью, вовсе не подозревая, что судьба двух её недавних героинь вот-вот окажется в руках человека, чьё имя до этого дня ничего не значило ни для одной из них.
Лаплас, всё ещё сидевший у окна их покоев, тихо наблюдал за спящими девушками с тем же тяжёлым, задумчивым выражением, что не покидало его лица с самого разговора с Себастьеном. Полвека назад, вспоминал он, институциональная осторожность коллегии стоила ему свободы и человека, которого он любил больше жизни. Он не собирался позволить истории повториться в точности так же — не в этот раз, не с теми, кого он успел полюбить как собственных, пусть и странных, приёмных детей судьбы.
Решение, зревшее в нём весь этот долгий, тревожный день, наконец оформилось в чёткий, хоть и рискованный план действий на случай, если инквизитор Морвейн окажется столь же непреклонным, как предупреждал Себастьен.
За окном тем временем медленно сгущалась ночная тишина, изредка нарушаемая далёким лаем сторожевых псов у дворцовых ворот да мерными шагами ночной стражи, обходящей коридоры дворца по давно заведённому расписанию, — привычные, обыденные звуки спящего города, которые в эту тревожную ночь казались Лапласу особенно хрупкими, будто любой из них мог обернуться первым признаком надвигающейся беды.