-----Часть 1-----
Первые два дня пути прошли спокойнее, чем кто-либо из них смел надеяться, — тракт, ведущий на северо-запад от Ольхового Стана, петлял среди пологих холмов, постепенно сменявшихся более суровым, каменистым пейзажем, а вечера они коротали за тем самым вечерним упражнением, ставшим уже привычным ритуалом: Агата училась удерживать проявление силы на самой границе контроля, а Луна вела молчаливый счёт секундам, отмечая прогресс короткими пометками в своём неизменном блокноте.
— Дольше на четыре секунды, чем вчера, — сообщила она на исходе второго вечера, когда серые линии на коже Агаты наконец погасли по её собственной воле, а не сами по себе. — Прогресс медленный, но устойчивый.
— Звучит как отчёт для гильдии, — с лёгкой улыбкой заметила Агата, вытирая испарину со лба.
— Возможно, потому что я привыкла мыслить именно так, — невозмутимо ответила Луна, но в её голосе на этот раз не было привычной холодности — скорее тёплая, чуть смущённая нотка, которую она сама, казалось, не до конца осознавала.
Лаплас, наблюдавший за их тренировками со своей неизменной полуулыбкой, редко вмешивался в сам процесс, предпочитая роль стороннего советчика, но именно он первым заметил перемену в пейзаже на третий день пути.
— Взгляните, — сказал он, останавливаясь на вершине очередного холма и указывая вперёд, туда, где тракт спускался в широкую долину, за которой уже отчётливо вставали в дымке синеватые, зазубренные силуэты гор. — Даран. Мы почти на месте.
Горы, увиденные впервые не на карте, а собственными глазами, произвели на Агату впечатление, куда более сильное, чем она ожидала, — не просто возвышенность, а настоящая стена камня, уходящая ввысь настолько, что вершины терялись в низких, серых облаках, цепляющихся за них, будто клочья ваты за колючую ткань.
— Впечатляет, — тихо сказала Луна, останавливаясь рядом.
— И пугает, — так же тихо добавила Агата.
— Здоровое сочетание чувств перед подобным путешествием, — заметил Лаплас, вновь трогаясь с места. — Опасайтесь тех, кто смотрит на горы Даран и не испытывает ни капли того и другого одновременно — обычно это либо глупцы, либо те, кто уже давно перестал ценить собственную жизнь.
Спуск в долину занял остаток дня, а к вечеру третьих суток они разбили лагерь у небольшой, чистой речки, стекающей с предгорий, — последнее спокойное место перед тем, как тракт окончательно уступит место узким, петляющим тропам, о которых предупреждал егерь в Ольховом Стане.
За ужином, состоящим из вяленого мяса и остатков хлеба, разговор неожиданно свернул в сторону, далёкую от предстоящей опасности, — Луна, разморённая теплом костра, вдруг спросила о том, о чём прежде избегала заговаривать напрямую.
— Лаплас, — сказала она, — ты когда-нибудь любил кого-то? В привычном смысле, не считая интереса исследователя к любопытному феномену.
Демон, застигнутый вопросом врасплох, на мгновение замер, а потом рассмеялся — не насмешливо, а как-то по-настоящему тепло, будто вопрос напомнил ему о чём-то давнем и дорогом.
— Однажды, — признался он. — Очень давно, в мире, которого больше не существует в том виде, в каком я его помню. Это долгая история, и не самая весёлая для вечера у костра накануне похода в опасные горы.
— Мы никуда не торопимся ближайший час, — мягко заметила Агата.
Лаплас посмотрел на них обеих — на любопытство Луны, редко позволявшей себе подобные вопросы, и на спокойное, ненавязчивое ожидание Агаты, — и, судя по всему, решил, что момент действительно подходящий для откровенности, редкой даже для него самого.
— Она не была демоном, — сказал он тихо, глядя в огонь. — Смертная, из мира, куда более хрупкого, чем ваш или мой. Мы были знакомы недолго по меркам моей жизни — для неё же это оказалась почти вся её собственная жизнь. — Он помолчал. — Я узнал тогда, что значит быть привязанным к тому, что конечно, будучи сам почти бесконечным. Это меняет тебя сильнее, чем любая магия, которой я когда-либо касался.
— Что случилось с ней? — тихо спросила Луна.
— То, что случается со всеми смертными, — просто ответил демон, и в его голосе не было горечи, лишь спокойное, давно принятое смирение. — Время. Я остался, а она — нет. С тех пор я стал куда осторожнее в вопросах привязанности — не потому, что разучился чувствовать, а потому, что слишком хорошо помню цену.
Он поднял взгляд, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на предостережение, смешанное с искренней теплотой.
— Возможно, поэтому меня и тревожит то, что происходит между вами двумя, — добавил он мягче. — Не потому, что я против. Совсем наоборот. Но привязанность — это риск, который вы обе выбираете снова и снова, каждый день, что остаётесь друг для друга не просто напарницами. Я не стану вас отговаривать. Просто помните: то, что ценно, требует не только чувства, но и заботы, чтобы не потерять его по неосторожности.
Агата и Луна переглянулись, и в этом коротком, безмолвном обмене взглядами промелькнуло больше, чем могли бы выразить любые слова в ответ на эту неожиданную, тёплую исповедь демона.
Позже той ночью, когда Лаплас отошёл к реке набрать воды, оставив их ненадолго вдвоём у костра, Луна тихо произнесла, глядя на пляшущие языки пламени:
— Он прав, знаешь. Насчёт риска.
— Знаю, — так же тихо ответила Агата.
— Меня это пугает больше, чем любая тварь, — призналась Луна с непривычной прямотой, которую она в последнее время всё чаще позволяла себе в такие тихие, уединённые моменты. — Твари можно противостоять силой. А вот это, — она сделала неопределённый жест между ними, — нельзя ни ударить, ни вылечить. Можно только либо решиться, либо нет.
— И что ты решаешь? — тихо спросила Агата, не смея надеяться на определённый ответ, но всё же не в силах не спросить.
Луна долго молчала, глядя в огонь, а потом, не отвечая словами, просто придвинулась чуть ближе, позволяя их плечам соприкоснуться, — жест куда более красноречивый, чем любое признание, которое она пока не готова была облечь в слова вслух.
Агата не стала настаивать на большем. Ей было достаточно и этого — тёплого плеча рядом, тихого потрескивания костра и уверенности, что бы ни ждало их впереди, они встретят это не порознь.
-----Часть 2-----
Тропа, начавшаяся на четвёртый день пути, оказалась именно такой, как предупреждал егерь, — узкой, каменистой, петляющей между валунами и редкими, искривлёнными ветром соснами, цеплявшимися корнями за скудную горную почву. Воздух становился заметно холоднее с каждым часом подъёма, а тишина, обычная для дикой природы, здесь казалась особенно густой, будто сами горы затаили дыхание в ожидании чего-то.
К полудню пятого дня они достигли небольшого егерского поста — грубо сложенной каменной хижины, притулившейся у подножия особенно крутого склона, где, если верить карте, начиналась тропа к старым штольням, о которых упоминал провожатый из Ольхового Стана.
Пост оказался пуст — не покинут в спешке, судя по аккуратно сложенным вещам внутри, а, скорее, оставлен на неопределённый срок хозяином, которому, по всей видимости, нашлись более срочные дела в другом месте.
— Не нравится мне это, — заметила Луна, оглядывая аккуратную, но безлюдную хижину. — Егеря редко оставляют посты без присмотра надолго, особенно в такое неспокойное время.
Лаплас, обследовавший внешнюю сторону хижины, вернулся с озабоченным видом, держа в руках обрывок ткани, найденный неподалёку от порога, — судя по всему, кусок форменного плаща, какие носили местные егеря.
— Разорван, но не окровавлен, — заметил он, разглядывая находку. — Как будто кто-то зацепился за что-то второпях, убегая, а не защищаясь.
Агата почувствовала знакомое, тревожное узнавание где-то на границе инстинкта — не то сильное, безошибочное чувство, что связывало её с кровью Лапласа, а нечто более смутное, похожее скорее на предчувствие, чем на уверенность.
— Что-то было здесь недавно, — тихо сказала она. — Не так давно, как в деревне. Может, день или два назад.
Лаплас кивнул, убирая обрывок ткани в карман плаща.
— Значит, у нас меньше времени на подготовку, чем я рассчитывал, — сказал он. — Если местные егеря уже начали покидать посты, угроза продвигается быстрее, чем позволяла линия аномалий на карте Луны.
Они разбили короткий привал прямо у хижины, используя оставшиеся часы дневного света, чтобы в последний раз свериться с картой и обсудить дальнейший путь к штольням, обозначенным чуть выше по склону, в стороне от основной тропы.
— Штольни в двух часах пути отсюда, если верить пометкам егеря, — сказала Луна, водя пальцем по грубому наброску маршрута. — Учитывая, что до темноты остаётся не так много времени, разумнее заночевать здесь и выдвинуться на рассвете, со свежими силами.
— Разумно, — согласился Лаплас, хотя по его тону чувствовалось, что решение далось ему не без внутреннего сопротивления — желание действовать немедленно явно боролось в нём с осторожностью, необходимой перед встречей с неизвестным.
Ночь у егерского поста прошла тревожно — не из-за какого-либо конкретного происшествия, а из-за самой тишины, окружавшей их со всех сторон, слишком плотной и абсолютной для места, где ещё недавно кипела человеческая жизнь. Агата, устроившаяся на ночную вахту первой, долго вглядывалась в темноту склона, туда, где, по словам карты, скрывался вход в старые штольни, и с каждым часом всё отчётливее ощущала, что горы, окружившие их со всех сторон, хранят что-то большее, чем простое эхо тишины.
К рассвету, когда бледный свет начал пробиваться сквозь низкие облака, цепляющиеся за вершины гор, все трое уже были на ногах, готовые к последнему отрезку пути — тому самому, что, как подсказывало каждому из них смутное, но настойчивое предчувствие, должен был наконец дать ответы на вопросы, копившиеся с самого первого выжженного пятна земли, увиденного ими на пути в Ольховый Стан.
Агата, закидывая на плечи собранный за ночь рюкзак, бросила последний взгляд на опустевший егерский пост, тонущий в утреннем тумане позади них, и почувствовала, как знакомая смесь тревоги и решимости привычно устраивается где-то под рёбрами — спутник, ставший за последние недели почти таким же родным, как тепло руки Луны, сжимающей её собственную перед каждым новым шагом в неизвестность.