-----Часть 1-----
Дни в заключении складывались для Луны в утомительную, тревожную рутину — визиты Кассия участились до ежедневных, а сами процедуры замеров становились всё более изощрёнными, выходя далеко за рамки простых наблюдений, с которых начиналось её пребывание в Башне.
— Сегодня попробуем нечто новое, — сказал Кассий на исходе второй недели заключения, вкатывая в её камеру громоздкий, незнакомый прежде артефакт, ощетинившийся десятками тонких, мерцающих игл. — Резонансный стимулятор. Он позволит нам напрямую воздействовать на структуру вашей магической подписи, наблюдая за реакцией в контролируемых условиях.
— Звучит не как безобидный замер, — резко заметила Луна, отступая от приближающегося устройства с нескрываемой настороженностью.
— Минимальное воздействие, уверяю вас, — попытался успокоить её Кассий, хотя лёгкая дрожь в его голосе выдавала не до конца искреннюю уверенность в собственных словах. — Не более чем лёгкое магическое покалывание, аналогичное тому, что вы бы ощутили от слабого заклинания.
У Луны не было выбора, кроме как подчиниться, — сопротивление лишь усугубило бы и без того шаткое положение, а её единственной надеждой оставалось терпеливое ожидание результатов усилий Себастьена и Агаты за пределами Башни.
Первое применение стимулятора действительно оказалось терпимым — лёгкое, покалывающее ощущение, разлившееся по коже в местах соприкосновения с тонкими иглами артефакта. Кассий, наблюдая за показаниями парящих кристаллов, делал торопливые пометки с растущим воодушевлением исследователя, чья гипотеза наконец начинала подтверждаться данными.
— Резонанс усиливается при прямой стимуляции, — пробормотал он, обращаясь скорее к собственным записям, чем к самой Луне. — Именно как я и предполагал.
Дни шли, и с каждым разом интенсивность процедур неумолимо нарастала — Кассий, окрылённый первыми обнадёживающими для его теории результатами, всё настойчивее уговаривал коллег из совета санкционировать более глубокие исследования, ссылаясь на необходимость "полного понимания" природы наблюдаемого феномена, прежде чем выносить окончательное заключение о судьбе заключённой.
Луна, вынужденная день за днём терпеть эти всё более утомительные и болезненные процедуры, чувствовала, как её привычный, годами оттачиваемый контроль над собственной силой понемногу истончается под постоянным давлением стресса, недосыпа и нарастающей тревоги за судьбу тех, кто остался за стенами Башни.
Единственной отдушиной в этой изматывающей рутине оставались редкие, тщательно дозированные визиты Ирсы, которой, вопреки всем ограничениям, всё же удалось добиться разрешения на короткие консультации под предлогом наблюдения за физическим состоянием заключённой.
— Держись, — тихо шептала целительница во время одного из таких визитов, пока формальный стражник у двери демонстративно смотрел в сторону. — Себастьен не сдаётся. Агата тоже. Ты не одна в этой борьбе, что бы ни говорил тебе Кассий.
Эти короткие, украденные у бдительности Башни моменты человеческого тепла служили для Луны единственным напоминанием о том, что мир за стенами её камеры не забыл о ней окончательно, — хрупкая, но драгоценная нить, связывающая её с прежней жизнью, полной опасностей, но, по крайней мере, наполненной свободой и близостью тех, кого она успела полюбить всем сердцем за месяцы их совместного странствия.
-----Часть 2-----
На третий день подобных процедур, когда интенсивность воздействия стимулятора была увеличена по настоянию Кассия, что-то пошло не так.
Луна ощутила это как внезапный, резкий скачок внутри — будто плотина, долго сдерживавшая напор воды, дала трещину под непривычно сильным давлением. Сила, которую она годами училась контролировать с методичной, тщательной осторожностью, вдруг хлынула наружу помимо её воли, откликаясь на боль и стресс инстинктивным, неконтролируемым импульсом.
Артефакт стимулятора, соприкасавшийся с её кожей, вспыхнул золотистым сиянием — не тем мягким, целительным светом, что она привыкла направлять сознательно, а чем-то куда более диким, необузданным, — и через мгновение хрупкие механизмы прибора начали одно за другим оживать неестественным, противоестественным образом: тонкие металлические иглы выгибались, обрастая подобием тканей, будто сам металл вспомнил, что когда-то был частью чего-то живого.
— Что происходит?! — в ужасе воскликнул один из ассистентов Кассия, отшатываясь от прибора, начавшего судорожно пульсировать, покрываясь тонкими, вьющимися прожилками, напоминающими корни или сосуды.
Кассий, застигнутый врасплох не меньше своих подчинённых, попытался прервать процедуру, потянувшись к рычагу отключения, но не успел — резонансный стимулятор издал пронзительный, режущий звук, и золотистое сияние резко погасло, оставив после себя лишь оплавленную, безжизненную груду металла, частично покрытую уже увядающими, будто мгновенно состарившимися органическими наростами.
Луна, тяжело дыша, отшатнулась от остатков прибора, глядя на собственные ладони с ужасом, смешанным с недоумением.
— Я не хотела этого, — прошептала она, обращаясь скорее к себе самой, чем к кому-либо из присутствующих. — Оно просто… вырвалось.
Кассий, придя в себя после первого потрясения, разглядывал остатки уничтоженного артефакта с выражением, в котором тревога боролась с неутолимым исследовательским любопытством.
— Непроизвольная, неконтролируемая реакция колоссальной силы, — пробормотал он, делая торопливые записи дрожащей рукой. — Именно то, чего я опасался с самого начала.
Он поспешно покинул камеру, оставив Луну в одиночестве среди дымящихся обломков, — но прежде, чем дверь за ним закрылась, она успела различить в его голосе, доносившемся из коридора, новые, куда более тревожные нотки, обращённые к кому-то из подчинённых:
— Немедленно доложите инквизитору Морвейну. Боюсь, ситуация приобретает куда более серьёзный оборот, чем мы предполагали изначально.
Оставшись одна в тишине разгромленной камеры, Луна медленно опустилась на койку, разглядывая собственные дрожащие руки с растущим, леденящим страхом. Впервые с момента заключения она позволила себе признать вслух то, чего избегала даже в мыслях все эти долгие, изматывающие дни.
— Агата, — прошептала она в пустоту камеры, повторяя имя как заклинание, как тот самый сигнал, что они когда-то придумали вместе для совсем других обстоятельств. — Мне страшно.
Но здесь, за толстыми стенами Башни, разделённая с Агатой не десятью метрами, о которых говорила их Связь, а куда большим расстоянием и магическими барьерами, специально возведёнными для подавления любого подобного взаимодействия, её тихий призыв остался без ответа — лишь эхо собственного голоса, отразившееся от голых каменных стен камеры, единственное, что вернулось к ней в этой вынужденной, пугающей изоляции.
Стражники, дежурившие у двери, ворвались в камеру спустя несколько минут после ухода Кассия, вооружённые до зубов и явно готовые к любому продолжению инцидента, — но, увидев лишь сгорбленную, обессиленную фигуру Луны на койке среди обломков уничтоженного прибора, немного расслабились, хотя бдительности не потеряли ни на секунду.
— Всё чисто, — доложил один из них кому-то за дверью. — Заключённая не представляет непосредственной угрозы. Пока.
Это последнее слово, брошенное вскользь, но услышанное Луной со всей отчётливостью, отозвалось в ней новой волной тревоги, куда более глубокой, чем сам инцидент с прибором. "Пока" — не окончательный вердикт, а лишь временная отсрочка, срок действия которой зависел от факторов, находившихся полностью вне её контроля.
Она долго сидела в темноте, наблюдая, как последние работники Башни убирают обломки уничтоженного стимулятора, обмениваясь встревоженными, приглушёнными репликами, из которых до неё долетали обрывки фраз о "непредсказуемости", "нарастающей угрозе" и "необходимости пересмотра стратегии содержания" — слова, каждое из которых звучало для неё не менее пугающе, чем сам всплеск неконтролируемой силы, что она только что пережила впервые за долгие месяцы упорной работы над собственным самообладанием.
Когда наконец в камере воцарилась тишина, а последние стражники удалились, оставив её в одиночестве до утра, Луна легла на жёсткую койку, глядя в темноту потолка невидящим взглядом. Мысли её метались между страхом за собственную судьбу и не менее острой тревогой за то, как отреагирует Агата, узнав об этом инциденте, — узнает ли она вообще, или Кассий и Морвейн предпочтут сохранить произошедшее в тайне, опасаясь, что подобная новость лишь укрепит решимость противников инквизиции продолжать борьбу за освобождение заключённой.
Сон в ту ночь долго не шёл, а когда наконец пришёл, оказался неспокойным, полным смутных, тревожных образов — золотистого света, выходящего из-под контроля, и голоса, зовущего её по имени откуда-то издалека, слишком далеко, чтобы дотянуться до него в реальности, но достаточно ясно, чтобы не отпускать даже во сне.
Где-то в глубине этого беспокойного забытья ей чудилось лицо Агаты — встревоженное, полное той же несгибаемой решимости, что не раз спасала их обеих в куда более отчаянных обстоятельствах, — и эта смутная, почти неосязаемая надежда оставалась единственным светлым пятном среди беспросветной тьмы её нынешнего заключения.
Утро следующего дня принесло с собой не облегчение, а новую волну тревожной суеты за стенами камеры — торопливые шаги, приглушённые, взволнованные голоса, доносившиеся из коридора, и общее ощущение подготовки к чему-то, чего Луна пока не могла до конца распознать, но что отзывалось в глубине её существа неясным, тягостным предчувствием куда более серьёзных перемен, чем простое продолжение прежней, изматывающей рутины замеров.
Она поднялась с койки, разглаживая складки на измятой за ночь одежде, и приготовилась встретить этот новый, неизвестный день с той же стойкостью, что помогала ей выдерживать каждое прежнее испытание с момента их с Агатой побега из давно разрушенной лаборатории.
Что бы ни готовил ей этот день, она твёрдо решила встретить его с высоко поднятой головой — не как сломленная пленница, а как та, кем она всегда была под всеми масками вынужденной сдержанности: сильная, рассудительная, и не сдающаяся перед лицом любых обстоятельств.