----Часть 1-----
Они шли на юг ещё почти неделю, минуя крупные тракты и людные поселения, останавливаясь лишь в самых незаметных, богом забытых деревушках, где никому не было дела до двух усталых странниц, платящих исправно и не задающих лишних вопросов.
Однажды вечером, устроившись на ночлег в очередном скромном сарае на окраине безымянного хутора, Луна разложила перед собой клочок бумаги и огрызок угля, найденный среди дорожных мелочей, и принялась что-то сосредоточенно записывать.
— Что ты делаешь? — спросила Агата, устраиваясь рядом.
— Составляю план, — ответила Луна, не отрываясь от своих пометок. — Если мир будет знать нас по слухам и легендам, а не по правде, я хочу, чтобы хотя бы мы сами понимали, кем мы решили быть, а не кем нас назвали чужие языки со страха.
Она протянула Агате исписанный листок — не карту и не список припасов, а нечто вроде грубого, наспех набросанного герба: две переплетённые линии, одна тёмная, другая светлая, срастающиеся в середине в подобие простого, но узнаваемого символа.
— Что это? — тихо спросила Агата, разглядывая рисунок.
— Знак, — ответила Луна. — Не для того, чтобы им хвастаться. Для того, чтобы помнить, кто мы такие под всеми масками, что нам придётся носить дальше. Конец и начало, сплетённые воедино. Не смерть и не жизнь по отдельности — а то, что получается, когда они существуют вместе.
Агата долго смотрела на этот простой, но пронзительный символ, чувствуя, как в груди разливается тёплое, почти благоговейное чувство узнавания.
— Красиво, — сказала она наконец. — И правдиво.
— Ещё я подумала об именах, — продолжила Луна. — Не для нас самих — друг для друга мы навсегда останемся Агатой и Луной. Но для мира, что будет искать нас по слухам о пепле и разрушении.
— И что предлагаешь?
Агата задумчиво разглядывала рисунок, пытаясь представить, как подобный символ мог бы восприниматься глазами случайного встречного — не как герб гордости, а как предостережение, которое неизбежно будет опережать их на каждой новой дороге.
— Может, не стоит вовсе оставлять видимых следов, — заметила она. — Если нас будут искать по знаку, легче будет его просто не показывать никому, кроме себя самих.
— Согласна, — кивнула Луна. — Этот герб — не флаг, под которым мы пойдём в бой. Скорее то, что мы будем хранить при себе, вдали от чужих глаз, как напоминание в минуты, когда будет особенно трудно вспомнить, ради чего всё это было.
Луна на мгновение задумалась, взвешивая слова.
— Пусть зовут нас, как хотят, — сказала она наконец. — Демоницами, чудовищами, ведьмами из пепла. Мы не станем спорить с легендой, которую сами не выбирали. Но между собой мы будем знать правду: что всё, сделанное нами, — конец города, разрушение, ужас, — было ценой чего-то совсем другого, чем то, что видит в этом мир. Пусть весь мир зовёт нас врагами. Мы будем знать, что на самом деле мы — просто две девушки, которые отказались терять друг друга.
----Часть 2-----
Агата, слушая эти слова, вдруг поймала себя на мысли, вернувшейся к тому самому первому утру после побега из лаборатории — растерянной, перепуганной девочке, разглядывающей пепел на собственных пальцах, не понимающей, чем она стала и что теперь с этим делать.
Та девочка, подумала она, никогда не узнала бы в себе нынешней ни единой знакомой черты — ни силы, ни решимости, ни даже того особого, тяжёлого спокойствия, с которым она теперь смотрела в лицо собственным самым страшным поступкам. И всё же где-то глубоко внутри оставалось нечто неизменное, связывающее обе версии её самой воедино, — то самое упрямое, несгибаемое желание защитить ту, что сидела сейчас рядом с ней, не считаясь ни с какой ценой.
Пожалуй, подумала она, именно это и было единственной по-настоящему важной нитью, протянувшейся через всю их историю, — не уровни, не сила, не одобрение или осуждение случайных встречных, а эта простая, упрямая решимость оставаться друг для друга опорой, какую бы форму ни принимал окружающий их мир.
С этой мыслью, спокойной и ясной, как первый снег после долгой, беспокойной осени, она наконец позволила себе выдохнуть всё напряжение, копившееся в ней с самой первой секунды их злополучного побега из Башни.
Где-то снаружи тихо шелестел ночной ветер, пробираясь сквозь щели старого сарая, а редкие звёзды над покосившейся крышей продолжали свой безмолвный, равнодушный бег по небу, не ведая о тяжести событий, развернувшихся этой ночью под их далёким, холодным светом.
Путь от той девочки до этой ночи, у безымянного хутора, под чужим, но постепенно становящимся родным небом, пролёг через столько испытаний, что она сама с трудом могла уместить их все в единую, связную историю, — лаборатория, Лаплас, первый мир за пределами клетки, гильдия, уровни, то, что выросло между ней и Луной за эти месяцы, предательство системы, которую они когда-то приняли за спасение, и, наконец, потеря и обретение заново того единственного человека, без которого весь этот путь потерял бы всякий смысл.
— Знаешь, — тихо сказала она, — если бы кто-то сказал мне тогда, в разрушенной лаборатории, чем закончится этот путь, — я бы не поверила. Не в то, что мы сожжём столицу. Не в то, что станем врагами целого мира. Но и не в то, что окажемся способны выжить, находясь так близко друг к другу, что смерть теряет над нами всякую власть.
Луна, отложив свой импровизированный герб в сторону, посмотрела на неё долгим, тёплым взглядом.
— Иногда самые страшные истории, — сказала она, — оказываются одновременно и самыми настоящими. Я не жалею ни об одном шаге этого пути, каким бы кровавым он ни оказался под конец. Потому что каждый из этих шагов вёл меня к тебе.
Агата почувствовала, как к глазам подступают слёзы — не горькие, как в разгар их недавних потрясений, а тёплые, почти умиротворённые.
— К тебе, — эхом откликнулась она, беря Луну за руку.
— А что будет с Лапласом? — тихо спросила она после долгой паузы, впервые позволив себе вслух озвучить тревогу, что не отпускала её с момента их расставания у той самой заброшенной сторожки. — Думаешь, он действительно найдёт способ вернуться?
— Думаю, — твёрдо ответила Луна. — Демон, выживший полвека в оковах чужой коллегии, не сдастся после одной лишь трудной ночи. Он найдёт нас, когда сочтёт нужным, — не раньше и не позже, а именно тогда, когда это будет наиболее безопасно для всех троих.
— Надеюсь, ты права, — тихо сказала Агата.
— Я обычно права, — с лёгкой, усталой улыбкой заметила Луна, и этот короткий, привычный обмен репликами, сохранивший в себе крупицу прежней, довоенной лёгкости их отношений, подарил обеим на мгновение иллюзию того, что не всё в их жизни успело измениться до неузнаваемости.
Они сидели так ещё долго, глядя на импровизированный герб — два переплетённых начала, ставших единым целым, — символ того, кем они были прежде, чем мир решил, кем им следует быть.
Луна, разглядывая собственный рисунок при неровном свете огарка свечи, вдруг тихо рассмеялась — коротко, невесело, но без прежней горечи, которой был пропитан каждый их разговор последних дней.
— Что смешного? — удивилась Агата.
— Просто подумала, — пояснила Луна, — что если бы кто-то из архивариусов коллегии увидел этот герб, он бы наверняка попытался классифицировать его по какой-нибудь древней геральдической системе, выискивая скрытые смыслы там, где их попросту нет. Привычка цепляться за порядок даже там, где порядка никогда не было и быть не могло.
— Может, однажды мы сами напишем книгу о том, что всё это значило на самом деле, — предложила Агата с лёгкой улыбкой. — Избавим будущих архивариусов от необходимости гадать.
— Книгу под названием «Дневники лаборатории», — задумчиво протянула Луна. — Звучит как неплохое начало для чего-то большего, чем просто отчёт об одном разрушенном городе.
Агата рассмеялась — впервые за много дней искренне, без примеси боли, — и этот смех, разделённый между ними двумя в скромном, тёмном сарае на краю мира, показался ей самой неожиданно весомой победой над всем, что они пережили.
Где-то далеко на севере, среди руин некогда блистательной столицы, коллегия магов уже составляла первые официальные документы о случившемся, готовя облавы, награды за поимку, легенды, которые разлетятся по всем землям королевства быстрее любой лошади. Ещё дальше, в неизвестных краях, демон вероятностей продолжал свой одинокий путь, унося с собой погоню и тайну, которую поклялся сберечь для тех двоих, кого успел полюбить как собственных детей судьбы.
А здесь, у тихого, безымянного хутора, под звёздным небом чужого, но давно ставшего родным мира, заканчивалась первая, самая мучительная глава их долгой истории — дневник лаборатории, начатый разрушением и криком, закрывался последней, тихой записью надежды.
Впереди лежал целый мир — четыре континента, неведомые расы, боги, которых ещё предстояло стать, и формула, чьё истинное значение им только предстояло разгадать. Но сегодня, здесь, у этого костра, значение имело только одно: они были вместе, они были живы, и никакая сила — ни магическая, ни человеческая, ни даже сама смерть — не смогла разорвать то, что связывало их с самого первого дня.
Агата в последний раз взглянула на угасающий огарок свечи, а затем, не говоря ни слова, обняла Луну, прижимая её к себе с той же бережностью, с какой несла её на руках через руины разрушенной столицы, — только теперь это объятие было лишено страха, наполненное вместо этого тихой, непоколебимой благодарностью за то, что обе они всё ещё здесь, чтобы разделить его.
Свеча погасла, оставив их в тёплой темноте сарая, под далёким, но неизменно ясным светом звёзд, пробивавшимся сквозь щели покосившейся крыши, — последний образ этой долгой, насыщенной событиями главы их жизни, прежде чем сон наконец взял своё, унося обеих в объятия отдыха, настолько же заслуженного, насколько редкого в их бурной, непредсказуемой судьбе.
Конец не существует без начала.
И, что бы ни ждало их за горизонтом, они намеревались доказывать эту истину миру снова и снова — столько раз, сколько потребуется.
Где-то там, за пределами этого скромного сарая, за пределами этого безымянного хутора, их ждали новые дороги, новые опасности, новые лица — друзей и врагов, союзников и охотников, богов и демонов, — но ни один из грядущих поворотов судьбы уже не мог лишить их главного: той простой, не требующей объяснений уверенности, что отныне, что бы ни случилось, они встретят это вдвоём.
Конец первого тома.