— Да с чего бы ему сердиться из-за неё? Ты только посмотри: тихоня, слова поперёк не скажет. Я над ней издеваюсь, а она и возразить не смеет. Дядюшка никогда не станет за неё заступаться! — Голос Сюй Синьмо звучал всё тише.
Потому что в глубине души она уже допускала: Дайдай права.
Вчера цзюцзю прислал Юнь Цзиньнянь столько вещей, выделил служанку и пожилую прислужницу. А бабушка даже не помешала…
— Нет!
Нельзя позволить Юнь Цзиньнянь отнять у неё расположение дядюшки. Нужно действовать первой.
В главной комнате двора Цысинь старая госпожа после купания лежала на кушетке. Мин Лю отжимала ей волосы, а Мин Ян принесла успокоительный отвар.
— Лаофужэнь, отвар готов.
— Горячий ещё. Пусть немного остынет.
Отвар был таким горьким, что пить его совсем не хотелось.
Да и поведение Юнь Чэня сегодня не давало ей покоя.
— Вот скажи, отчего Чэньэр вдруг рассердился? Когда вошёл, всё ведь было хорошо!
Мин Лю промолчала.
Мин Ян немного подумала и осторожно заговорила:
— Лаофужэнь, а не может ли это быть связано с четвёртой барышней?
— Что ты говоришь?! — изумилась старая госпожа.
Но тут же вспомнила: Юнь Чэнь просил её быть добрее к Цзиньнянь, не давать другим повода упрекнуть семью.
Тогда она не придала его словам значения. Просто не любила эту внучку — и потому запретила ей приходить.
Старая госпожа глубоко вздохнула.
— Мин Ян!
— Слушаю, лаофужэнь.
— Сходи потом в сад Няньнянь. Скажи Цзиньнянь, что завтра она пойдёт в школу для барышень. Утром приветствовать меня не нужно, пусть сразу идёт на занятия.
— А после занятий?
— Тоже не нужно.
Мин Ян опустила глаза.
— Слушаюсь.
Когда она передала распоряжение в саду Няньнянь, Юнь Цзиньнянь отнеслась к новости спокойно. Зато кормилица Юань очень обрадовалась.
— Барышня, кого возьмёшь завтра с собой?
— Пусть пойдёт Жу Юэ.
Жу Юэ была сдержанна, немногословна, зато усердна и добросовестна.
Лучше Данься, Даньгуй и Жу Ян.
Кормилица, сияя, отправилась готовиться.
Юнь Цзиньнянь хотелось сказать ей: хлопотать незачем. Даже если её пустят в школу, спокойно учиться всё равно не дадут. А наставления о женских добродетелях, которые преподают учительницы, она и так знает назубок.
Школа нужна ей лишь для того, чтобы потом поступить в академию Цинсун.
В академии Суншань обучали не одних мужчин. Женщинам там преподавали каллиграфию, живопись, поэзию, игру в шахматы, верховую езду, стрельбу из лука и боевые искусства.
Поэзии, каллиграфии, живописи и шахматам она учиться больше не хотела. Ей нужны верховая езда, стрельба и боевые искусства — чтобы в минуту опасности защитить себя и самых дорогих людей.
Вдруг вспомнился Моэр.
Стоило подумать о нём — и сердце сжималось от невыносимой боли.
Юнь Цзиньнянь схватилась за грудь. Всё тело задрожало.
— Барышня, что с тобой? — встревожилась кормилица Юань.
— Ничего. Ступай отдыхать.
Кормилица смотрела на неё с беспокойством, но возражать не решилась и тихо вышла.
Юнь Цзиньнянь поднялась, обмакнула палец в чай и начала выводить на столе очертания лица Моэра.
«Моэр, неужели мы встретились только во сне? Отчего же тогда так больно? Стоит вспомнить тебя — и даже дышать больно…
Я хотела бы, чтобы всё оказалось сном. И всё-таки хочу, чтобы ты был в моей жизни. Пусть даже нас ждёт такой конец…»
В дверях появилась Данься.
— Барышня, мне остаться на ночь?
— Не нужно. Иди спать.
При мысли о тёплой постели Данься оживилась.
— Тогда я пойду!
— Ступай, — тихо ответила Юнь Цзиньнянь.
Рядом с Моэром она нарисовала себя — такую, какой была в пору расцвета своей красоты.
Слёзы одна за другой падали на рисунок. Очертания расплывались, пока не осталась лишь лужица воды.
Масляная лампа в комнате едва мерцала. Слёзы катились, словно жемчужины с оборвавшейся нити.
Тихий шорох… Слабый запах крови, понемногу наполнявший комнату… Юнь Цзиньнянь мгновенно очнулась.
— Кто здесь? Кто?!
К её шее прижалось окровавленное лезвие меча.
— Не двигайся. Не кричи. Иначе убью.