Под небом и над землёй.
Всё, куда доходили ветер и солнечный свет, принадлежало императорскому дому. Но даже это не могло исправить настроение принцессы Минт.
Минт была недовольна.
Стоило приехать в Академию — и все вокруг только боялись её, потому что она принцесса. А с одним конкретным человеком теперь удавалось видеться реже.
Лучше бы он просто вернулся вместе с ней во дворец.
***
Похоже, где-то утекли мои личные данные.
Не думал, что даже в другом мире бывает почтовый спам.
Хотя, может, факультет целительства просто передаёт мне вообще все письма, которые приходят на моё имя. Как бы то ни было, корреспонденция копилась, а читать её целиком уже не хватало сил.
Я просматривал в основном письма от знакомых людей.
Например, от баронессы Лаписа.
«Профессор Астрикс, хотел бы узнать ваше мнение по одному вопросу общественного здравоохранения. Буду благодарен, если ответите, как только прочтёте это письмо. Ваше время будет оплачено.
Баронесса Лаписа».
А вот на это действительно стоило ответить.
Следующее — от принца.
«Как там Минт? Она не отвечает.
Нахал, небось делаешь вид, что писем не получал. Это официальный документ императорского двора. Ответ пришли минимум на две страницы».
Мы даже не виделись с тех пор.
Откуда он понял, что я собираюсь проигнорировать письмо?
Не зря всё-таки принц. Даже чутьё какое-то сверхчеловеческое.
Несколько писем от знакомых действительно требовали ответа.
А остального откуда столько?
А.
Вдруг среди этой кипы затесалось заявление какого-нибудь свежего, полного энтузиазма студента, который хочет ко мне в аспирантуру?
Я долго рылся в письмах.
Ни одного.
Хотя если студент действительно хотел бы поступить ко мне, наверное, сначала пришёл бы лично.
Эх.
Тогда что это всё?
Большая часть писем оказалась от целителей за пределами Академии.
Примерно половина — возражения.
«Вы неправы».
«Можно ли повторить ваш опыт?»
«У нас вот это не получилось».
«А вот в этой части, кажется, есть смысл».
Читать всё по одному явно не выйдет.
Потом поручу Истине.
Как бы то ни было.
Научное сообщество лихорадило, но работу никто не отменял. Нужно принимать пациентов, следить за отделением. Если не буду делать я — придётся Истине.
Из всех людей, приходивших в больницу, до меня доходила лишь часть. Большинство обращалось с несложными заболеваниями, получало целительную магию и уходило домой.
— Хорошо хоть стационар почти пустой.
Стоило мне тихо это сказать, как в дверь лаборатории ударили.
Бам-бам-бам!
Срочный стук означал только одно.
Истина просунула голову в дверь. Я мысленно вздохнул.
— Профессор! Новые пациенты в стационаре.
— Даже фраза, сказанная самому себе, уже считается плохой приметой?
— Простите?
— Ничего. Что за пациенты?
Истина раскрыла блокнот.
— Несколько. У одного сильный кровоподтёк в левой верхней части живота, кружится голова и темнеет в глазах. У другого в области голеностопа что-то громко хрустнуло…
От первого описания мне стало не по себе.
— Подожди. Синяк слева под рёбрами и темнеет в глазах? Сколько времени прошло после травмы?
— Не знаю. Он только что поступил в больницу, и я сразу пришла к вам…
Я уже бежал к отделению.
— Профессор! Он просто сонный. По дороге ему несколько раз применяли целительную магию, а из-за боли дали обезболивающие травы, после этого ему стало легче…
— Если он сейчас уснёт — сдохнет!
Пациент, конечно, может быть просто уставшим.
Но человеку с массивным кровотечением нельзя позволять просто засыпать, когда сознание уже начинает угасать.
— Одеялом его не укрывали?
— Одеялом? У него в палате есть.
Плохо.
Укрывать сейчас нельзя.
— Истина! Набери полное ведро воды!
Бах!
Я ворвался в своё отделение.
Так. Тот травмированный пациент, о котором говорила Истина, всё ещё держит глаза открытыми.
Хорошо.
Снова молодой мужчина, хотя на студента Академии уже не похож. Судя по одежде, и не простолюдин.
Лицо бледное, веки тяжёлые, взгляд сонный.
Больше всего похоже на угнетение сознания из-за кровопотери.
Причина — травма.
Какой орган повреждён, пока неизвестно, но по месту кровоподтёка первым делом нужно думать о селезёнке.
Я тут же сорвал с пациента одеяло, бросил его на пол и встряхнул мужчину за плечо.
— Не засыпайте! Сейчас заснёте — можете умереть!
— Что?
— Просыпайтесь!
— М-м… Я устал…
Нет. Глаза не закрывай.
— Назовите своё имя!
— Кайлас Копперфилд. Я… тренировался на учебной арене Академии, потом… э-э… а…
Сознание уже плавает.
Этот человек умирает.
Кто он такой, на самом деле сейчас неважно.
Важно, что он получил травму верхней части живота и его уровень сознания снижается.
Имя услышал — достаточно.
Истина быстро вернулась и поставила рядом полное ведро.
Я тут же вылил воду на пациента.
— Что вы…
— Проснулись?
Пациент и вся койка вокруг него промокли насквозь.
Я взял приготовленное полотенце.
Все смотрели на меня как на сумасшедшего.
***
Но причина была.
Во время Второй мировой… или, может, Первой мировой.
В общем, во время войны, когда огнестрельных ранений было много, полевые врачи заметили странную вещь.
Среди раненых солдат те, кого после попадания пули укрывали одеялом, выживали хуже тех, кто так и оставался лежать без него.
Почему?
Причин могло быть несколько, но важнее всего следующее.
Когда человеку тепло, активируется парасимпатическая регуляция периферических сосудов.
Сосуды на периферии расширяются, и кровоток к мозгу и сердцу уменьшается.
Если это происходит на фоне массивной кровопотери, крови для нормальной работы мозга может стать недостаточно — человеку начинает казаться, что его просто клонит в сон.
А если в таком состоянии спокойно заснуть, можно уже не проснуться.
У этого пациента подозрение на внутреннее кровотечение.
С учётом места кровоподтёка — вероятнее всего, селезёнка.
— А пациент с разорванным сухожилием на ноге разве не срочнее того, кто просто хочет спать?
— От разорванного сухожилия на ноге не умирают.
Ахиллово сухожилие.
В худшем случае тот пациент всё равно сможет передвигаться на костылях.
А внутреннее кровотечение после травмы и последующее угасание сознания могут убить человека за несколько часов.
Промокший Кайлас смотрел на меня с полным непониманием и дрожал от холода.
Мне его, конечно, было жалко.
Но если он перестанет дрожать, может умереть.
Я прижал пальцы к его шее и посчитал пульс.
Восемнадцать ударов за десять секунд.
Около ста восьми в минуту.
Вроде ещё в пределах нормы.
Хотя, возможно, уже учащён.
— Сознание прояснилось?
— Х-холодно.
— Постарайтесь не отключаться.
И тут я вспомнил ещё одну проблему.
Надо сделать тонометр.
Мне нужно знать его давление.
Подозреваю внутреннее кровотечение, хочу проверить жизненные показатели — а прибора для измерения давления нет.
После травмы оно, скорее всего, и так снизилось.
Можно ли определить давление без тонометра?
Подумай.
Чем его заменить?
Пульсом?
Нет.
Если сильно прижать артерию на запястье, почувствовать разницу в давлении всё равно невозможно.
Что вообще такое артериальное давление?
Это давление, с которым кровь течёт по артериям. Обычно оценивают два значения — систолическое и диастолическое.
Стоп.
А зачем мне сейчас само число?
Я хочу понять, хватает ли пациенту кровотока.
Есть хотя бы косвенный способ.
Я попытался нащупать пульс на его запястье.
Не нашёл.
У разных людей бывает по-разному, но обычно пульс на лучевой артерии начинает уверенно определяться, когда систолическое давление выше примерно восьмидесяти.
Есть ещё один косвенный метод.
Он показывает не артериальное, а венозное давление.
Можно оценить яремную вену на шее и посмотреть, на какой высоте заметна её пульсация.
Я осторожно прижал пальцем шею пациента.
Пульсация яремной вены определялась примерно в трёх сантиметрах над грудиной.
Ожидаемое центральное венозное давление — около двух миллиметров ртутного столба.
Давление низкое.
Бледность. Снижение уровня сознания. Отсутствие пульса на запястье. Низкое центральное венозное давление.
Если сложить признаки вместе, из-за кровотечения давление у него уже сильно упало.
Оставалось одно.
— Господин Кайлас! Вам нужно принять решение.
— Какое?
Хотелось бы, чтобы он пришёл в себя окончательно и действительно обдумал ответ.
Но сознание у пациента уже настолько затуманено, что любой выбор может оказаться решением, принятым вполусне.
А от него зависит жизнь.
— Скажу коротко. Похоже, у вас внутреннее кровотечение. Если ничего не делать, я не думаю, что вы доживёте до завтрашнего утра.
— Что?
— Целительную магию уже применяли. Если вы откажетесь от операции, мы будем магией и лекарствами поддерживать вас в живых до тех пор, пока вы не уснёте.
— Мне… вроде не настолько плохо…
Странно.
При разрыве селезёнки боль обычно должна быть очень сильной.
Возможно, в момент травмы болело куда сильнее, а потом боль ослабла.
Или её приглушили целительная магия и обезболивающие травы.
Но сейчас это не главное.
— Я считаю, что нужна операция. При этом я не могу гарантировать, что вы переживёте её, не могу обещать успех и точно знаю, что побочные эффекты у такого вмешательства будут обязательно.
— А если не оперироваться, я умру?
Я задумался над формулировкой.
У врачей бывает такая проблема.
Мы говорим пациенту, что он сам принимает решение о медицинском вмешательстве…
Но более односторонний выбор трудно представить даже под угрозой ножа.
Не согласишься на операцию — умрёшь.
Будем оперировать?
По сути, остаётся только спросить, не хочет ли человек умереть.
Кайласу ничего не оставалось, кроме как кивнуть.
Ладно.
Начинаем операцию как можно быстрее.
Если спасу его, всё остальное простят.
***
Перевод выполнен командой «Дом Некроманта»
Телеграм (новости, анонсы, эксклюзивы): https://t.me/domnekromanta
Читать раньше всех на бусти: https://boosty.to/domnekromanta